Смелость быть счастливым

Лань Сычжуй уже и не помнил, когда проявились его метки — казалось, они были с ним с самого детства. Иногда, в уединении, вдали от чужих глаз, он позволял себе проследить пальцем иероглифы: неряшливые и торопливые — на правой, аккуратные и изящные — на левой. Лань Цзинъи. Цзинь Лин. От прикосновения к заветным именам в груди что-то сладко сжималось. Он часто фантазировал, представляя, как две пары рук скользят по телу, пальцы, запутавшись в волосах, нежно массируют кожу головы, а губы, словно крылья бабочки, щекочут тонкую кожу на внутренней стороне локтей. Как сплетаются тела, двигаясь в едином ритме, как от наслаждения мучительно скручивает каждую жилу, как от несдержанных стонов по коже бегут мурашки. После таких фантазий Лань Сычжую всегда было немного стыдно. Но и невыносимо хорошо, поэтому останавливаться он не собирался. Он знал, что связь взаимна. Неслыханное везение, щедрый дар богов. Вот только две другие метки запечатлели иное имя, отличное от того, что ему дал Лань Ванцзи. Вэнь Юань. Лань Сычжуй всегда хотел надеяться. Ведь не могут же небеса быть настолько жестоки, чтобы оставить его в одиночестве. Возвращение Вэй Усяня расставило все по местам. Когда накрыло осознанием, радость, неистовая, сметающая все на своем пути, затопила с головой. Признаться потянуло со страшной силой. Но потом, как порывом ледяного ветра, настигло остужающее пыл “нельзя”. Вэней до сих пор проклинали. В сторону Вэнь Нина разве что не плевались, и только в присутствии Лань Ванцзи и Вэй Усяня злые языки опасливо смолкали. А вот сам Лань Сычжуй успел наслушаться всякого. И посмей он открыться, даже если только двоим, рано или поздно узнали бы и все остальные. Сейчас Лань Цзинъи и Цзинь Лину многие сочувствовали, пусть неискренне, пряча злорадствующие усмешки, — с этим ничего не поделаешь. Но внутри все скручивало от страха, стоило представить, к каким последствиям могла привести правда. Вэй Усянь за такие мысли его журил. Иногда — откровенно ругался, заявляя, что, избрав молчание, Лань Сычжуй обманывает не только себя. Что так нельзя. Лань Сычжуй возражал, приводил аргументы, пытаясь объяснить свою точку зрения и донести опасения. Вэй Усяню редко когда хватало терпения дослушать. Лань Ванцзи в спорах принимать участие отказывался. Они подняли эту тему лишь однажды. Лань Ванцзи сказал: “Когда будешь готов, действуй”. И после недолгого молчания добавил: “Это стоит любых трудностей”. На том разговор и закончился. Один Вэнь Нин разделял опасения, соглашался со всеми доводами. Но и он мягко напоминал, что Лань Сычжуй лишает себя многого. И в первую очередь страдает сам. Лань Сычжуй это знал. Возможно, он не так смел, как думали его близкие. Лань Цзинъи не заслужил осуждающих взглядов в спину и презрительного молчания. А у Цзинь Лина проблем и так не счесть. Поэтому Лань Сычжуй решил молчать. *** Лань Цзиньи аж на цыпочки привставал, выискивая среди толпы Цзинь Лина. Подпрыгивал нетерпеливо, вертел головой, вытягивая шею. И вдруг лицо его осветилось радостью, он неистово замахал рукой, привлекая к себе внимание. — Жулань! От этого вскользь брошенного “Жулань” внутри у Лань Сычжуя полоснуло застарелой болью. Отношения Лань Цзинъи и Цзинь Лина неуклонно двигались к закономерному финалу, и он был в курсе всего: знал и о первом неловком разговоре, и о первом поцелуе (Лань Цзинъи алел щеками и прятал взгляд, рассказывая об этом дрожащим голосом, а Лань Сычжую было и радостно за него, и печально), и об объяснениях со старейшинами. Знал, когда дело зашло дальше невинных поцелуев. Помогал прятаться от Цзян Чэна, который однажды чуть не застал этих двоих в самый неловкий момент. Ему пришлось, краснея и запинаясь, сознательно солгать (впервые в жизни), но у него недоставало силы воли отказать в просьбе о помощи. Цзинь Лин вынырнул из толпы, сжал Лань Цзинъи в объятиях — ничего предосудительного, но руки задержались чуть дольше положенного — Лань Сычжуй заметил. — Рад новой встрече, молодой господин Цзинь. Цзинь Лин ответить не успел. Лань Цзинъи схватил их обоих за руки, потащил за собой, треща без умолку: — Целый день просидеть взаперти — это бесчеловечно! Нисколечко тебе не завидую, будь ты хоть дважды глава ордена! Пока вы там мариновались, мы прогулялись по окрестностям. Обнаружили замечательный сад! Кто бы мог подумать, что в Нечистой Юдоли найдется такое красивое место, скажи, Сычжуй? Но главное — там ни души! Впрочем, неудивительно, в Цинхэ Не вряд ли много внимания уделяют созерцанию, — фыркнул себе под нос Лань Цзинъи. И тут же, без перехода, продолжил: — Что вы вообще так долго обсуждали? Вроде все тихо в последнее время. — Ничего особенного. Башни, налоги, обмен учениками, на чьих территориях провести следующую большую охоту, да старичье грязное белье перетряхивало. Вэй Усяня, между прочим, поминали. Все трое не сговариваясь фыркнули: Вэй Усяня поминали к месту и не к месту, привычное дело. — Дядя в этот раз не выдержал первым, — продолжил Цзинь Лин. — Рявкнул так, что от него шарахнулись те, кто сидел поближе. — Отношение главы Цзян наконец-то меняется к лучшему? — полюбопытствовал Лань Сычжуй. У самого Вэй Усяня спрашивать было бесполезно: тот либо начинал юлить, либо отшучивался. Лань Сычжуй подозревал, что эти двое так и не помирились, но точно не знал. — Да какое там! Дядя от одного его упоминания едва в искажение ци не впал! — Цзинь Лин умолк, задумчиво пожевал губу. — Он как обиженный пес: сам укусить хозяина не прочь, но и на чужих лает по привычке. Лань Сычжуй с трудом подавил порыв оглянуться: между лопаток зачесалось, словно вот-вот выглянет из-за какого куста сам Цзян Чэн и устроит им трепку. Или Вэй Усянь и устроит им лекцию (что, пожалуй, даже хуже). — Жулань, смотрю, ты осмелел! — захохотал Лань Цзинъи. — Не боишься, что глава Цзян тебе уши надерет за такие речи? — Не посмеет, — воинственно заявил Цзинь Лин. — И не догонит. Лань Цзинъи сложился пополам: видно, в красках представил себе погоню. — Мы на месте, — заметил Лань Сычжуй. Цзинь Лин растерянно завертел головой. — Я думал, мы идем в сад. — И остальные пусть так думают, — ответил Лань Цзинъи, открывая дверь в отведенные ему покои. — Спасибо, Сычжуй. Вместо ответа Лань Сычжуй чуть поклонился. Проследил, как эти двое, перешучиваясь и толкаясь локтями, скрылись, потоптался на месте, прислушиваясь: не последовал ли за ними кто, а то скандала не миновать. Было тихо, только воробьи чирикали за окном, весело перепрыгивая с ветки на ветку, да ветер лениво шевелил листву. К глазам вдруг подкатили слезы. Все внутри скручивало, тянуло и звало, ломало и корежило. Он сорвался с места, не глядя, не зная, куда его несет и к кому. Одно знал — от кого. Быстрее и подальше, уж слишком сильно было искушение. Летел не разбирая дороги, в голове билось пойманной птицей: “Только бы ни с кем не столкнуться”. Уберегло. Но и силы оставили как-то вдруг, разом: Лань Сычжуй споткнулся, повалился на колени, упершись руками в землю. За грудиной пекло, голова начинала противно ныть. Он зажмурился до плывущих перед закрытыми веками кругов. Вцепился пальцами в траву, заскреб ногтями. Ему доводилось слышать, что те, кто добровольно глушат связь, страдают, но всегда казалось, что это пустые страшилки. Не об этом ли говорил Вэнь Нин, когда упоминал о боли? Выходило, что так. Раньше было проще. Подобных приступов он не знал, лишь мучила временами тоска. Ее он мог легко перебороть. А вот против этой боли Лань Сычжуй, пожалуй, однажды не сумеет выстоять. Виной всему было или то, что Цзинь Лин и Лань Цзинъи сблизились — и отзвуком их эмоций его задевало по касательной, — или это наказание за утаенное. В любом случае от своего решения он не откажется. Поднялся на ноги Лань Сычжуй с усилием. Внутри еще пульсировало, дрожало что-то потревоженной струной, медленно затихая. Огляделся: в накатившем исступлении он успел уйти далеко за пределы Нечистой Юдоли. Это и к лучшему. Вытащив из рукава талисман призыва и активировав его, уселся ждать, не позволяя мыслям скатиться в привычную круговерть самобичевания и повторяя про себя раз за разом свод правил — это всегда помогало сконцентрироваться и очистить разум. Сбоку обдало порывом воздуха, рядом завозились, устраиваясь. На плечо легла рука: прохладой пробрало даже через несколько слоев одежды. — Снова? Лань Сычжуй, не открывая глаз, кивнул. — А-Юань… Так его давно никто не называл. Да он и не просил, но Вэнь Нин при личных разговорах в какой-то момент начал использовать старое детское имя, горько-сладкое, подернутое дымкой воспоминаний: голод, холод. Счастье. Горло опять перехватило, сильнее, чем прежде. А ведь он думал, что сумел успокоиться. Лань Сычжуй порывисто обернулся, обхватил руками чужую талию, уткнулся лицом в пахнущее полынью ханьфу. Аромат, знакомый с детства, дарил ощущение покоя и защищенности. На макушку легла ладонь, прошлась по голове в легкой, едва ощутимой ласке. — Больше нельзя молчать. Лань Сычжуй упрямо замотал головой. — Молодой господин Вэй знает? — с сомнением в голосе спросил Вэнь Нин. — Впрочем, глупый вопрос. Глупый. Знал бы, уже прыгал бы вокруг, заламывая руки, или вмешался. — Нельзя так себя мучить. — Холодные пальцы приподняли за подбородок, Лань Сычжуй разлепил мокрые ресницы. — Вэни встречают противника лицом к лицу. Громко хрустнула ветка. Вэнь Нин напрягся. — Кто здесь? — Какой-нибудь дикий зверь, дядя, — отстраняясь и пытаясь незаметно утереть глаза, пробормотал Лань Сычжуй. Вэнь Нин не пустил. Перехватил рукой, прижал обратно к себе. Обниматься с ним было сомнительным удовольствием, но Лань Сычжуй ценил сам факт поддержки. С тихим вздохом приник ближе, закрыл глаза. Силы отсесть нашлись не сразу. Лань Сычжуй выпрямился, расправил складки на коленях. Наконец, решился поднять голову. На лице Вэнь Нина не было ни осуждения, ни раздражения. — Подумай об этом, А-Юань. Что произойдет, если расскажешь? — Другие ордена… — Забудь о них. Той реакции, которой ты так боишься, может и не последовать. А если да… Неужели ты думаешь, что Ханьгуан-цзюнь и молодой господин Вэй позволят причинить тебе вред? Лицо залило краской. — Так что? Лань Сычжуй с усилием сглотнул. — Они… — в горле вдруг запершило, он откашлялся. — Они меня не примут. Вэнь Нин посмотрел так, что и слов никаких не надо было. Лань Сычжуй покраснел бы сильнее, да куда там. Сам знал, что лжет. — Вэни встречают противника лицом к лицу. Лань Сычжуй промолчал. Ладно. Он сможет. Завтра все расскажет. Видимо, на лице что-то отразилось — взгляд Вэнь Нина просиял радостью и гордостью. * * * Лань Сычжуй не сразу понял, что прервало его сон. Он сел, вгляделся в темноту. Едва уловимо, на грани слуха раздался какой-то шорох, что-то черное метнулось в лицо. Лань Сычжуй завалился на спину, прикрываясь рукой — предплечье пронзила острая, режущая боль. Змея! В другую ладонь послушно лег меч, Лань Сычжуй вывернул запястье, перехватывая извивающуюся змею, перекатился, прижав ее к полу. Челюсти сжались сильнее, ядовитые зубы глубже впились в плоть, место укуса опалило огнем, а потом окатило холодом. Пальцы свело, и он не сумел удержать хватку. Ярким росчерком вспыхнул меч, отсекая змеиную голову. Тело конвульсивно дернулось несколько раз, хвост с громким стуком ударил по деревянному настилу и замер. В наступившей тишине раздавалось лишь сдавленное, всхлипывающее дыхание Лань Сычжуя. Он приподнялся на локте. Пот заливал глаза. Или слезы? Место укуса пульсировало, дергало резко и сильно. Лань Сычжуй уперся ладонью в пол, приподнимаясь: в глазах на мгновение потемнело, стон вырвался через плотно сжатые зубы. Одним рывком встал на ноги, покачнулся. Надо было позвать на помощь. Меч с глухим звоном ударился об пол. Лань Сычжуй посмотрел на него тупо, непонимающе; нетвердо шагнул в сторону двери — мир покачнулся, пришлось упереться о косяк: ослабевшие пальцы едва не соскользнули. Коридор расплывался, закручивался в спираль и то наплывал, то будто отдалялся. В горле словно встала кость, мешая дышать. Лань Сычжуй, шатаясь как пьяный, упрямо шел в сторону комнат… чьих? Нога подвернулась, он оступился, завалился в сторону. Упал, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то. За что-то все же сумел, судя по грохоту и звону. Пол казался блаженно холодным, а он сам — слишком горячим. И не было уверенности, что получится встать. Его вдруг перевернули, к горлу подступила тошнота. — Сычжуй? В глаза ударил свет. Он протестующе застонал, попытался заслониться рукой — та казалась настолько тяжелой, словно держала на ладони всю Поднебесную. — Сычжуй! Лань Сычжуй еще успел подумать, что голос звучал знакомо. И слишком взволнованно, панически. Хотел успокоить, но не смог. Дальнейшее слилось для него в круговерть редких проблесков сознания, сопровождаемых выламывающей все тело болью, и куда более милосердных периодов беспамятства. Он приходил в себя, видел склонившиеся над ним лица: и близких, и незнакомых людей — видимо, целителей. Руку покрывал то плотный слой бинтов, то рана, пестревшая всеми оттенками синего и серого, была густо перемазана какой-то прозрачной вонючей жижей. Дышалось тяжело. Его о чем-то спрашивали, но сосредоточиться не выходило: он будто погрузился под толщу воды, не до конца различая голоса и обращенные к нему слова. Во второй раз пришел в себя, когда его чем-то отпаивали. Во рту разлился знакомый привкус — сладковатый, освежающий. Лань Сычжуй нахмурился, припоминая ночные события, но накрыло удушьем, утянуло с собой во тьму, только и успел заметить, как вокруг засуетились размытые тени. Дальше стало только хуже. Он метался по постели, то кутаясь в одеяла, то скидывая их. Царапал место укуса, грудь, слепыми глазами таращась в потолок и сипя стиснутой глоткой. Было так больно, что хотелось снова провалиться туда, где можно было ничего не чувствовать. Но его постоянно тормошили, умоляюще звали, переворачивали с боку на бок, тыкали иголками, массировали ноги и грудь. Временами негромко плакал гуцинь. Лань Сычжуй знал, что его ждут, что ему отчаянно пытаются помочь, и потому боролся. Боролся до тех пор, пока не открыл глаза и не понял, что самое страшное позади. Да, все тело охватила жуткая, вымораживающая внутренности слабость, ног он не чувствовал вовсе, в груди до сих пор сипело и свистело, но сознание впервые за долгие дни было ясным. Он понял, что не один в комнате — услышал чужое дыхание. Потом почувствовал, что за левую руку крепко держат. — С пробуждением. Лань Сычжуй с трудом повернул голову — Цзинь Лин. Осунувшийся, бледный, с такой бурей во взгляде, что под ложечкой засосало от ощущения неминуемого взрыва. — Молодой… господин... Цзинь… Лицо Цзинь Лина вдруг перекосило. Он выпустил его руку, раздраженно откинул хвост с плеча. — Так и будешь? Даже сейчас? Лань Сычжуй недоуменно моргнул. — Я… не понимаю… — Все ты понимаешь! — закричал Цзинь Лин. Шепотом. От этого смех пузырьками рвался наружу, но сил не было. Уголки губ все же дрогнули, Цзинь Лин заметил, вскочил на ноги, опрокинув стул. — Трус! Последнее он крикнул, голоса уже не сдерживая, и выбежал прочь. — Вот, выпей. — К губам прижали чашку, в горло потекла освежающая жидкость. Лань Сычжуй глотнул, жажда вспыхнула, он дернулся вперед, обливаясь. — Не торопись. Лань Цзинъи помог ему напиться. Отошел убрать чашку и возился так долго, что было ясно: не хочет дальнейшего разговора. Лань Сычжуй тоже не хотел. — Не волнуйся. И не обижайся. Он не имел в виду того, что сказал. Остынет и вернется. Лань Сычжуй невесело усмехнулся. — Имел… и он прав. Лань Цзинъи вернулся, сел на край постели. Пальцы скользнули по руке, отодвигая ткань, щекоча кожу, пока не замерли на метке. Легким касанием прошлись из стороны в сторону, раз, другой, без остановки, то ли пытаясь стереть имя, то ли лаская. — Почему? Ему очень хотелось закрыть глаза, не видеть требовательного и отчаянного выражения на лице Лань Цзинъи, но это было бы слишком жестоко. А он и так уже проявил достаточно малодушия. — Я боялся. Голос дрожал и прерывался, дыхания вновь не хватало, но уже не от змеиного яда. Ласка замерла. — Нас?! — Других. — Плевать мне на других! — яростно воскликнул Лань Цзинъи. — Могут катиться ко всем гуям! А ты… ты… ты дурак! Лань Сычжуй безропотно кивнул. — И Жулань прав, что злится! Ты знал, я ведь тебе все рассказывал, и о втором имени все свои переживания вывалил, а ты!.. — Лань Цзинъи задохнулся, закрыл лицо ладонью. Сказал глухо: — Я бы тебя ударил, да и так непонятно, как душа в теле держится. — Потом, — шепнул Лань Сычжуй. Глаза начали закрываться сами собой, как он ни сопротивлялся. — Что? — Ударишь. Лань Цзинъи помолчал. — Спи, дурак. На следующий день его разбудили целители. Закрутились вокруг, задавая вопросы о самочувствии, проверяя рефлексы и подвижность. Вынесли вердикт: идет на поправку, но слабость и недомогание сохранятся еще долго, к этому следует отнестись с пониманием. Не перенапрягаться, гулять на свежем воздухе, есть побольше в меру сил и позволить времени делать свое дело. Стоило им уйти, как в комнату просочился Цзинь Лин: все еще клокочущий от возмущения, недовольный. — Вставай. Идем гулять. — Молодой… Взгляд заставил замолкнуть на полуслове. Лань Сычжуй попробовал снова: — Цзинь Лин... — Молчи. Слышать ничего не хочу. Лань Сычжуй потихоньку вздохнул, завозился. Под плечи подхватила рука, придержала, помогая сесть. Голова закружилась, Лань Сычжуй вцепился в чужое плечо, пережидая дурноту. — Рано тебе вставать, — буркнул Цзинь Лин. — Целители правы. Надо начинать двигаться. Цзинь Лин только хмыкнул. Поднял на ноги, вывел на веранду, усадил на диван, заваленный подушками. Тот десяток шагов, что пришлось сделать, вымотал Лань Сычжуя больше, чем хотелось признавать. — Где Цзинъи? — На допросе. Как заинтересованное лицо. — Почему не ты? — Что, его компанию ты предпочел бы больше? — с неожиданной злостью высказал Цзинь Лин. — Нет, я!.. — Молчи. — Цзинь Лин отвел взгляд. — Я сам предложил. Боялся не сдержаться. Лань Сычжуй не сумел подавить улыбку. — Улыбается он. По кустам надо было тише шушукаться. — Что? — Говорю, вам с Призрачным Генералом не стоило орать про Вэней на всю округу. Лань Сычжуй побледнел. Значит, не зверь. — Ты вообще собирался нам сказать? — вдруг с мукой в голосе спросил Цзинь Лин. Все маски спали, оставив одну беззащитность, боль, непонимание. Лань Сычжуй потянулся к нему раньше, чем осознал намерение. Накрыл ладонью щеку, пристально глядя в глаза. — Да. Можешь не верить, но как раз хотел признаться. Взгляд Цзинь Лина метался по лицу: не ложь ли? Но Лань Сычжуй смотрел в ответ с неподдельной искренностью. Цзинь Лин прижался ближе к ладони, потерся. — Хорошо. За молчание… за это я тебя не простил. И не прощу, не надейся! Но Цзинъи пересказал вчера ваш разговор. — Лань Сычжуй про себя хмыкнул: разговором это можно было назвать только с натяжкой. — Да и Вэй Усянь много чего рассказал. Ты и правда дурак. Каких поискать. Понимаешь? Лань Сычжуй завороженно моргнул. Лицо Цзинь Лина было так близко — тот в какой-то момент подался вперед, и теперь они дышали одним воздухом. Только и нужно, что чуть наклониться… — А вот и они! — веселый голос заставил их шарахнуться друг от друга. — Ах, двух маленьких пташек ни на секунду нельзя оставить наедине! — Вэй Усянь! — Ты разве не согласен, Цзян Чэн? Только посмотри на их мордашки! Не появись мы, кто знает, чем бы дело кончилось! — Заткнись! Лань Сычжуй опустил голову, сгорая от стыда. Лань Цзинъи, предатель, не скрываясь хихикал в стороне. Правильно, не ему же в этот раз достанется. — Мой дорогой ребенок, поздравляю! Более драматичное признание придумать было сложно! Горжусь! — утер воображаемую слезу Вэй Усянь. — Вэй Ин. — Не мешай, Лань Чжань, я занимаюсь воспитательной работой! — Поздно уже заниматься, — буркнул Цзян Чэн. — Боги, все против меня! Вэнь Нин, но ты-то хоть не подведешь? — Молодой господин Вэй, прошу вас, прекратите смущать А-Юаня. Вэй Усянь цокнул языком. Наверняка еще и глаза закатил. И вдруг плюхнулся рядом, попытался заглянуть в лицо. Лань Сычжуй знал, что ведет себя по-детски, недостойно, но ничего не мог поделать. — Вот дурачок, — тихо выдохнул ему на ухо Вэй Усянь, обнял, притиснул к груди так, что ребра хрустнули. Лань Сычжуй уткнулся ему носом в плечо, наклонил голову, закрываясь распущенными волосами. — А я говорил, что ничем хорошим это не кончится. — Вэй Ин! Лань Сычжуй хихикнул. Его тут же отстранили. — Вот, пациент уже смеется! Не мешайте мне, я прекрасный воспитатель! — Со всех сторон послышались недоверчивые смешки. — Что?! Только взгляните на моего Сычжуя! Результат неустанной заботы, моей и Лань Чжаня! А теперь посмотрите направо, — взмах рукой в сторону Цзинь Лина. — Цзян Чэн, мне больно это говорить, но наставник ты отвратный! Цзян Чэн задохнулся, зарычал что-то невразумительное. Вскинувшегося Цзинь Лина перехватил Лань Сычжуй: положил ему ладонь на колено, тот застыл, засмотрелся, послушно осел на место. Вэй Усянь хохотал над ухом, запрокинув голову. Лань Цзинъи, бочком подбиравшийся к ним, примостился рядом с Цзинь Лином, прижался к тому плечом. Цзян Чэн тут же перевел взгляд на него. Лань Цзинъи демонстративно взял Цзинь Лина за руку. — Ах, юная любовь так смела! — В последний раз прошу: заткнись, — прошипел в его сторону Цзян Чэн. — А вы трое — а ну расселись! — Никак не можем, глава Цзян, — выпалил Лань Цзинъи, яростно хорохорясь (Лань Сычжуй не глядя знал, слышал — голос у того вечно на октаву выше поднимался от волнения). — Сычжуй еще слаб. Мы делимся с ним ци, — поддакнул Цзинь Лин. Лань Сычжую казалось, что Вэй Усяня скоро придется откачивать. Тот уже и с дивана сползать начал, держась за живот. Цзян Чэн вдруг посмотрел на него, спросил серьезно: — Знаешь, кто на тебя покушался? Лань Сычжуй непроизвольно выпрямил спину, вскинул подбородок. — Не знаю. До недавнего времени и не думал, что это была не случайность. — Впредь будешь меньше чесать языком. Лань Сычжуй про себя застонал: ему это явно долго припоминать будут. Вэнь Нин, стоявший в стороне, отступил на полшага, приподняв плечи чуть ли не к самым ушам. Тоже, видно, успел наслушаться. — Это был адепт Хэдун Фу, — вмешался Вэй Усянь. — Вам двоим не повезло, подслушал он вас случайно. А вот такой шанс отомстить Вэням за разгромленный клан упустить не мог. Готовься к тому, что Не Хуайсан теперь в извинениях рассыпаться будет на каждом шагу. И к тому, что все знают. Целители особо не болтали, но слухи все равно расползлись. Лань Сычжуя накрыло страхом. — И какие последствия? Вэй Усянь пожал плечами. — Да ожидаемо. Кто-то исходит желчью от ненависти, кому-то все равно, кто-то любопытствует сверх всякой меры. Вон, спроси у этих двоих, как им жилось последние дни, лучше меня расскажут, в красках. А других последствий нет. Ну разве что ты решишь сменить имя обратно на Вэнь Юань и пойти восстанавливать былое величие ордена — тогда, пожалуй, одними пересудами не ограничатся. А если и решишь — дело твое, — ухмыльнулся Вэй Усянь. Лань Сычжуй неверяще покачал головой. — Так просто? — Не просто! — рявкнул вдруг Цзян Чэн. — Вы трое теперь будете под постоянным присмотром! Ты, — он вперил взгляд в Лань Сычжуя, — ходячая проблема! Впрочем, от ребенка Вэй Усяня иного ждать и не приходилось! — Цзян Чэн! — расцвел Вэй Усянь. — Лань Чжань, Лань Чжань, ты слышал?! — Уйми свой нездоровый энтузиазм, это ни разу не комплимент! Ты, — обернулся к Лань Ванцзи, — пришлешь сватов до конца месяца. Все будет как полагается, никаких больше попустительств! Лань Ванцзи медленно кивнул. — Вы! — Цзян Чэн обернулся к ним троим. — Прощайтесь, и я забираю Цзинь Лина с собой! — Я уже взрослый! — Ноги. Переломаю, — прорычал Цзян Чэн. Они с Цзинь Лином столкнулись взглядами. По Цзыдяню стрельнула искра. Цзинь Лин пораженно вздохнул, повернулся к Лань Сычжую: — Чтобы написал мне обстоятельное письмо! Понял? Лань Сычжуй оторопело кивнул. Цзинь Лин придвинулся, поцеловал его в щеку. Вскочил под недовольный окрик дяди, развернулся к Лань Цзинъи и вот его-то поцеловал уже, никого не смущаясь, прямо в губы. Цзян Чэн волоком оттащил его прочь. — Гусу Лань — худший орден из всех существующих! — Пока-пока, Цзян Чэн! Скоро свидимся! — замахал ему вслед Вэй Усянь. Лань Сычжуй не знал, куда деться от смущения. А Лань Цзинъи хоть бы что — сидел и радостно ухмылялся. Вэй Усянь вскочил на ноги. — Ну, мы тоже пойдем. Отдыхайте. И без непотребств! Лань Ванцзи явно собирался что-то добавить, но Вэй Усянь запрыгал вокруг него, увлек прочь, забалтывая и ластясь. Лань Сычжуй поверить не мог во все, что только что произошло. Потряс головой — не сон ли? — А письмо мы напишем вместе, — сказал Лань Цзинъи, обнимая его за талию. — Жулань обидчивый, непросто будет заслужить его прощение. На губах у него расползалась такая пакостная улыбка, что у Лань Сычжуя внутри все затрепетало в предвкушении. — Но ты же мне поможешь? — Ты сомневаешься? Лань Сычжуй покачал головой. В них он не сомневался никогда.