Мороз крепчал

Мороз крепчал. Кое-что у Мобэй Цзюня тоже крепчало. Шан Цинхуа, державшийся за его шею руками и обвивший талию Мобэя ногами, надеялся, что это был меч. Он, конечно, был рад видеть своего короля, но меч посреди Запретной пустоши (она была пустынной и ходить туда было запрещено, как ещё можно было назвать такое место?) пригодился бы больше, чем кое-что другое. Особенно, когда духовные силы Цинхуа не работали, а самому ему приходилось цепляться за Мобэя, чтобы не коснуться земли. Может, Мобэю и понравилась бы вечно ледяная и молчащая статуя лорда пика Ань Дин. Может, он бы даже использовал ее для украшения какого-нибудь не самого оживленного уголка своего дворца (Украшения. Ха. Да кого он обманывает). Но сам Цинхуа хотел жить. Поэтому собирался ни за что не разжимать рук на шее своего короля, чтобы не прикоснуться к земле, превращающей любого, не имеющего демонической крови, в ледышку. Вообще, во всем был виноват братец Огурец. Если бы не он, Бинхэ бы просто добавил в свой гарем дочь главы клана, проживающего на границе с миром демонов, уладив тем самым надвигающийся конфликт. Но Шэнь Цинцю коварно соблазнил его сына и теперь тот не хотел заниматься политикой, спихнув все на Мобэя. Естественно, Цинхуа не мог остаться в стороне. И пока Мобэй с главой клана обсуждали какое количество приговоренных к смерти преступников соответствует 40 шкурам снежного льва, Шан Цинхуа вдохновленно пересказывал дочери главы клана оригинальную трилогию Звездных войн. Кто же знал, что у юной госпожи что-то с глазами и, при том что в комнате находился Мобэй Цзюнь, она потребует, чтобы для подтверждения мирных намерений, его король отдал ей в мужья Цинхуа. И что Мобэй, разозлённый тем, что красавица оскорбила его красоту, выбрав жалкого человечишку, зарычит и начнет отращивать по ледяному клинку на каждой руке. А паникующий Цинхуа, вцепится в шею Мобэя, обхватит его талию ногами, вытащит талисман и перенесет их в Запретную пустошь. Вообще план был хорош (Цинхуа привык хвалить себя за свои планы, никто другой этим заниматься почему-то не хотел): явно смягчившийся по отношению к нему Мобэй (тому, кого хочешь убить, не будешь собственноручно готовить лапшу) перенесет его вначале через пустошь, а за это время успокоится и передумает уничтожать важного торгового партнёра. И он работал. Цинхуа вдохновенно вещал, какой у юной госпожи ужасный визгливый смех (не то, что глубокий и бархатный у его короля), тусклые волосы (не то, что шелковый водопад локонов его короля) и дешёвые стеклянные побрякушки в серьгах (не то, что глубокого цвета аметисты в причёске его короля, уступающие по цвету только глазам его короля…) Тут Цинхуа пришлось прерваться, потому что мороз начал крепчать. Но вообще все шло хорошо. Пока за очередным холмом не показались ледяные ворота. И Цинхуа вспомнил, зачем вписал в Путь гордого бессмертного демона Запретную пустошь. Изначально на месте Мобэя должен был быть Бинхэ, а на месте самого Цинхуа та самая дочь главы клана, сбежавшая от отца, не одобрявшего ее любовь к полудемону. Бинхэ должен был легко и непринужденно нести на руках краснеющую и смущающуюся девушку через всю пустошь. (Да, возможно, Цинхуа в перерывах между написанием гетеросексуального порно читал BL новеллы. Да, возможно, ему нравился некий суровый на первый взгляд, немногословный герой с очень сильными руками. Нет, это не было плагиатом). Проблема была в том, что ворота, так же, как и сама пустошь, людей не жаловали. И для безопасного прохода через них в человеке должна была быть эссенция сущности демона (братец самолет время от времени пытался делать вид, что его писанина настоящая литература, и заменял слова вроде «сперма» красивыми метафорами). А выход из пустоши был только через эти ворота. — Мой король, — позвал Цинхуа, — а вы знаете, что человек через эти ворота может пройти только при одном условии? — Знаю. — А вы… — Ты боишься, что я не смогу тебя удержать на весу, пока мы не закончим? — В этом я вообще не сомневаюсь, — честно ответил Цинхуа.

***

*** Мобэй не стал раздеваться, лишь приказал Цинхуа развести полы одежды и освободить из штанов член. Цинхуа вообще-то знал, что там у Мобэя под одеждой. Когда-то он хотел написать любовную сцену с участием ледяного демона. И даже наклепал десять страниц. Но потом перечитал и понял, что все они посвящены описанию того, как Мобэй раздевается, (Самолёт, пронзающий небеса, очень любил одевать своих героев в многослойные, богато расшитые одежды: описывая каждый снимаемый слой можно было заполнить половину главы) и любованию открывающимся телом. Но вот представить, перед кем это демон устраивает стриптиз, Цинхуа так и не смог, и поэтому забросил идею. Но это не значит, что он не хотел бы посмотреть на живое воплощение его фантазий! С одеждой самого Цинхуа Мобэй церемониться не стал и просто разорвал мешавшиеся ему штаны. Цинхуа немного нервничал, поэтому, когда рука Мобэя легла на его член, вздрогнул. — Холодно? — участливо поинтересовался Мобэй. Цинхуа честно ответил: — Ага. А потом не сдержался и ляпнул: — Обычно он больше. Ладно, может быть он нервничал не немного. По правде сказать, он очень сильно нервничал. В награду за честность (награждать себя горный лорд Шан тоже привык сам, от других вряд ли бы дождался) Цинхуа закрыл глаза, наклонился и поцеловал Мобэя. Губы у того были прохладные и мягкие. А ещё он явно не возражал против поцелуев. Цинхуа осмелел, зажмурился поплотнее и ткнулся своим языком в рот Мобэя. Демон позволил ему несколько секунд хозяйничать, а потом перехватил инициативу. Цинхуа не помнил, чтобы прописывал ему богатый сексуальный опыт, но целоваться Мобэй явно умел и любил. К тому моменту, когда Мобэй позволил Цинхуа глотнуть воздуха, губы у того уже онемели, а член явно заинтересовался происходящим. Демон вернул руку, которой удерживал голову Цинхуа в нужном положении, ему на ягодицы и начал их поглаживать, расслабляя напряжённые мышцы. Цинхуа всё ещё держал глаза закрытыми, потому что опасался, что если посмотрит на Мобэя или на его руку на своем члене, то тут же кончит. Потому что даже звуков влажного скольжения и прохладных поцелуев в шею уже было много. Язык Мобэя то проходился по шее, заставляя Цинхуа толкаться в ласкающую ладонь, то исчезал, давая передышку. Жар и тяжесть внизу живота растекались по всему телу. В какой-то момент Цинхуа начал стонать, но даже и не подумал сдерживаться. Главное преимущество Запретной пустоши было в том, что она была совершенно пустынной, и некому было услышать его всхлипы. А потом он понял, что Мобэй больше не целует его. И в голову закралось подозрение. (В голову Цинхуа очень часто закрадывались всякие разные подозрения, и обычно он их не прогонял: они оказывались оправданными и не раз спасали ему жизнь). Цинхуа открыл глаза. Мобэй не целовал его, потому что был занят. Он внимательно следил как из его кулака на каждом движении вниз показывается розовая блестящая от предэякулята головка члена. Выглядел Мобэй внимательным и… голодным, решил Цинхуа. Как будто хотел попробовать его на вкус. Цинхуа представил, как Мобэй своими сильными руками поднимает его к лицу и берет в рот. Пришлось срочно опять зажмуриться, но это ни капли не помогло. — Мой король, — отчаянно позвал Цинхуа, — мой король, я сейчас кончу. — Ты можешь, — милостиво разрешил Мобэй. — Но… — Твой король хочет, чтобы ты кончил для него, — приказал Мобэй. И Цинхуа кончил, содрогаясь всем телом, отчаянно вцепившись ему в волосы. Он все ещё дрожал, отходя от оргазма, когда Мобэй спросил: — Ты сможешь удержаться одной рукой? И когда Цинхуа кивнул, взял его руку, положил на ягодицу Цинхуа и, оттянув ее в сторону, приказал: — Держи себя открытым. Влажные от его спермы пальцы Мобэя дотронулись до входа, погладили, будто уговаривая расслабиться. Мобэй протолкнул один палец, сразу до конца, сгибая и находя нужную точку. Цинхуа в отместку укусил его в шею, а потом ещё. И ещё, пока Мобэй гладил внутренние стенки и довольно порыкивал. Мобэй подготавливал его неторопливо и тщательно, раскрывал, пока в нем не стали помещаться три пальца (пальцы Мобэя, большие, длинные, заполняющие Цинхуа до предела и звона в ушах от невероятности происходящего). А потом Мобэй вынул пальцы и заменил их своим членом. Дальше Цинхуа не думал, только чувствовал. Мобэй помог ему отцепить сжавшиеся пальцы от своей задницы и вернул руку к себе на шею. Теперь у его короля были свободны обе руки, которые крепко удерживали Цинхуа на весу и неумолимо насаживали на огромный член. Цинхуа не мог дотронуться до своего короля, не рискуя потерять опору и упасть. Поэтому он начал говорить. Рассказал, как бы хотел, чтобы Мобэй взял его так же на весу, но прижимая спиной к стене в темном коридоре дворца. Или пришел к нему на пик и, прижав к кровати, трахал бы, заткнув рот своими пальцами, потому что Цинхуа не смог бы молчать, а никто на Ань Дин не должен был знать, как именно их лорд служит своему королю. Рассказал, как позволил бы Мобэю взять его прямо в тронном зале, позволил бы натягивать на свой член и кончил бы без прикосновений, только от распирающей тяжести внутри и безжалостных рук на своих бедрах. И его король трахал его, а Цинхуа жадно принимал все, что давал ему Мобэй. Они не продержались долго. Цинхуа хотел, но Мобэй вжимал его в себя, член Цинхуа тёрся об идеальный торс, разгоняя волны удовольствия по всему телу. Член внутри распирал и неумолимо давил на простату. Цинхуа пытался продолжить пересказывать свои фантазии, но воздуха в лёгких оставалось только на полузадушенные всхлипы. И когда Мобэй толкнулся особенно сильно, обжигая внутренности удивительно теплой, на контрасте с прохладным членом, спермой, Цинхуа не выдержал и тоже кончил. Цинхуа дрожал в объятиях Мобэя, не решаясь открыть глаза, пока не почувствовал лёгкий поцелуй на своем лбу. Туда, где у Мобэя была демоническая метка, прикасаться к которой можно было только самым близким. Цинхуа наконец решился взглянуть на своего короля и уставился в аметистовые глаза (да, аметистовые! Именно такими девятнадцатилетний тогда ещё не Самолёт, пронзающий небеса, представлял себе глаза идеального мужчины). — Мой король, — позвал он. Мобэй откликнулся сытым ворчанием. — Мой король, пойдем домой. У этих недоумков я потом в наказание вытребую беспошлинную торговлю. — Пойдем, — легко согласился Мобэй. И добавил: — Мой Цинхуа. И они пошли домой. Мороз в Запретной пустоши продолжал крепчать, но им было все равно.