Вопрос доверия

      Увидев тему сегодняшнего занятия в учебном плане — дражайший свекор наложил на бумажку заклинание нетеряемости — Вэй Усянь долго борется с искушением протереть глаза, а потом идёт к ответственному за орденское имущество.       Дядюшка Шэнь в своей каморке разгадывает головоломку, но стоит Вэй Усяню зайти, как откладывает кисточку и спрашивает привычно-обреченно:       — Опять бадья?       — Жива уже неделю. Дядюшка Шэнь, мне веревки на восемь… а лучше на десять человек.       Дядюшка Шэнь багровеет, делаясь похожим не на почтенного заклинателя, а на деревенскую бабку-сплетницу. Или деда.       — Вы, молодежь, совсем распустились! Зачем столько-то?       Не без злорадства Вэй Усянь показывает учебный план. С подписью Лань Цижэня, да.       — Мне. Нужны. Веревки.       — Не дам, — упирается старик.       — Прокляну.       «Проклянет», — галдят галки за окном.       Отступать дядюшке Шэню некуда. Исключительно из вредности он припечатывает:       — Чтобы вернули все в целости и сохранности!       Идя на урок, Вэй Усянь только что не хохочет злодейски, пугая вежливых ланьских детей, их родителей, кроликов и карпов в пруду.       — Учитель Старейшина, — спрашивает мальчик лет восьми, по виду — точное подобие Цзинъи, — все ли у вас в порядке, и можем ли мы вам помочь?       Вэй Усянь с трудом сдерживает новую волну смеха. Его так и подмывает сказать: «Какие же хорошие в Гусу дети! В отличие от правил и всего, что здесь делают руками и пишут на стенах!»       — Все хорошо, Лань Шижун. Сейчас я иду на урок с Цзинъи.       Мальчик хихикает, а потом напускает на себя серьёзный вид, подражая Лань Чжаню, не иначе:       — Учитель Старейшина, вы только сегодня говорите потише! А то бабушка вчера надрала старшему брату уши.       — За что?       — За то, что завалил словесность, опять пишет плохие стихи и не умеет пить.       Молодежь ждет Вэй Усяня у подножия лестницы. Все стараются говорить тихо и, в общем, сочувствуют товарищу. Ровно до тех пор, пока Вэй Усянь не объявляет тему:       — Связывание и задержание особо опасных преступников. Внимание, не все что написано в учебнике — правда.       Молодняк, кажется, вот-вот взлетит.       На занятии Вэй Усянь показывает, как вяжут узлы в Юньмэне, попутно травя байки своей юности. Правда, некоторые знают эти истории в совсем другом изложении.       — А дядя говорил, что русалок-убийц было десять, а не трое! И что штаны они стянули с тебя!       Сегодня Цзинь Лин пришел без своего хвостатого чудовища. Его вечная взъерошенность уступила место хорошей наглости. Вэй Усяню от этого не легче: как бы они не цапались с Цзян Чэном, это не повод подвергать сомнению уважение к главе великого ордена и родному дяде. Репутация Вэй Усяня, если что, переживала и не такое.       — Все было совсем не так. Штаны русалки стянули с нас обоих, а еще отобрали выпивку и едва не защекотали до смерти.       — А как же вы выпутались, учитель Вэй? — Навострил уши воспрявший духом Лань Цзинъи.       — Как-как? Разгадали три загадки.       — Не три, а шесть. Хотя, может, дядя путает. А правда, что вы предводительницу русалок связали ее же волосами?       — Правда.       Хоть это и была несусветная дурь. Дядя Цзян, когда нашел их утром, долго смеялся, а потом рассказал, что им вообще-то невероятно повезло, что ни один узел не расплелся, ведь волосы русалки — источник ее силы. Ошибись Вэй Усянь и Цзян Чэн хоть на чи — обглодали бы их до косточек.       Вэй Усянь продолжает говорить о типах узлов, о том, что удерживаться им следует за счет положения веревки и знания человеческого тела, а вовсе не грубой силы.       — А теперь сняли ваши клановые облачения и надели зелёные ханьфу.       — Зачем?       У молодняка на лицах восторг и предвкушение, у Цзинь Лина — недоверие пополам со жгучим любопытством.       — Как зачем? Будем проверять, чему вы научились за три месяца и играть…       — В пламенеющую зарю, — подсказывает Лань Цзинъи, — извините, учитель Вэй.       — Да хоть в восход Луны. Но сначала — разбейтесь-ка на пары. Отрабатываем приемы на одних, потом — на других.       По закону подлости оказывается, что Лань Цзинъи связывает Цзинь Лина. Тот огрызается, а Лань Цзинъи ехидничает с новой силой:       — Юная госпожа, еще одно слово — и я по завету предков дам тебе по голове, а сам потащу кланяться.       — Это я тебя побью, и будешь ты лиловый в крапинку!       Лань Сычжуй смотрит на эту парочку сведенных и только что не прикрывает лицо рукавом. Сам он с напарником работает не просто прекрасно, а образцово, и помогает тем, кто ошибся.       Когда приходит очередь Цзинь Лина вязать узлы, бедолаге Лань Цзинъи приходится лишь сочувствовать. Язык у сына шицзе, что называется, без костей, весь в дядю и бабушку:       — И кто теперь юная госпожа? Я же могу сделать с тобой, что хочу! Захочу — щелкну по носу! Захочу — закружу тебе голову! Захочу — дерну за ухо!       — Уши! Юная госпожа, не трогай уши, им и так досталось! Они, можно сказать, пострадали ни за что! Ай!       Хотя Цзинь Лин моложе остальных, вязание у него выходит самым ровным. Не дожидаясь вопроса, он отвечает Вэй Усяню:       — Дядя показывал.       — Он хорошо тебя учил.       — Почти как вы с Ханьгуан-цзюнем. Только вы объясняете как люди, и не оре… Я не это хотел сказать! Дядя — лучше всех!       Есть такая штука — тактичность называется. Вэй Усянь хватается за ухо:       — Стреляет! Я ничего не слышу!       Цзинь Лин кривится.       — Дядя прав. Ты в самом деле шут, и даже на дыбе будешь ржать.       Игра проходит отлично. Вэй Усянь на ходу придумывает увлекательное задание для двух лагерей, включающее то самое связывание и освобождение связанных уже под конец. К концу же прилетает и Лань Чжань, которого Вэй Усянь безо всякой задней мысли просит затянуть на нем парочку хитрых гусуланьских узлов, чтобы показать, как от них освободиться. Мало ли что детям принесет пользу в жизни. Вэй Усянь садится на траву, расслабляется и…       Очень невовремя запрокидывает голову.       От ушей Лань Чжаня впору поджигать бумагу, взгляд вроде и обычно сосредоточенный, но при этом мечтательно-плывущий.       Ой. Ой-ей.       Вэй Усяню становится жарко. С трудом найдя самообладание, он произносит одними губами:       — Не при детях.       А потом с блеском выпутывается из очень сложной обвязки.       — Главное — уметь расслабить плечи и руки. Вдруг это вы попадетесь особо опасному преступнику, или влипнете в неприятности с другими кланами? Такие вещи стоит знать!       Ученики с удовольствием пробуют новые знания на банде мертвецов-музыкантов, шляющихся по Ланьлину и Гусу.       Вэй Усянь думает, что ему в очередной раз придется вытаскивать правду из благоверного клещами: дразнить, злить, выводить из равновесия, чтобы потом получить неизбежные, но очень горячие последствия на свой тыл. Все в порядке, ему нравится доставать чувства Лань Чжаня из нефритовой раковины, нравится переживать опасность и веселье, а его задница… да по сравнению с палками, Цзыдянем и собачьими зубами — чепуха!       Вечером, когда Вэй Усянь натянул любимые ночные одежды с усатым драконом, пьющим чай, Лань Чжань приходит с мотком красной веревки и говорит с порога:       — Попробуем?       Мысленно Вэй Усянь рисует себе еще одну подбитую рогаткой ворону и только что не орет от радости: сам пришел, сам предложил!       Счастье, что в Гусу запрещено шуметь.       Вэй Усянь подскакивает с постели и долго, с удовольствием целует Лань Чжаня в губы, пока у того не сбивается дыхание, а в глазах горят бесстрастие и вожделение. Сердце Лань Чжаня стучит так, будто собирается выпрыгнуть, сам Вэй Усянь не лучше. Ему приходится вспоминать, как молодняк, повторяя перед экзаменами сутры, случайно вызвал демона, и как тот потом не хотел уходить, объясняя тем, что в Гусу тишь, порядок и все работают, не то, что в преисподней, где опять что-то не поделили!       — А давай, — говорит он, оторвавшись от Лань Чжаня, — только не надо вязать меня моими же волосами.       — Ты не русалка.       — Эй, а где мои любимые «вздор» и «убожество»?       — Не дождешься.       Вместо того, чтобы заняться делом, Лань Чжань, ничуть не стесняясь, лезет в свой тайник и достает не только книжку с руководством для поимки темных заклинателей, но и… рисунок самого Вэй Усяня. Очень старый рисунок, ещё из той, другой жизни.       На этом рисунке… ох, Вэй Усянь очень не любил вспоминать, что у него выходило в пору Луаньцзан: сгущенного отчаяния и безнадежности хватило бы на отравление парочки армий. Сплошь черное, серое и редкие вспышки красного.       На этом рисунке он превзошёл самого себя. Воспоминания о том вечере накрывают Вэй Усяня с головой: он снова пил, поднимал пришедших по их души убийц и разругался вдребезги с Вэнь Цин, обозвав ее живодеркой, когда она вогнала ему три серебряные иглы в задницу.       Вэй Усянь нарисовал себя. Голого, связанного, с вывернутыми руками, сложенного вдвое, с затравленным и бешеным взглядом. Ни дать ни взять, поверженная нечисть. Внизу можно разобрать небрежную подпись: «Сон в Гусу».       Смотреть на рисунок неприятно.       — Ты ведь понимаешь, что я тогда был не в себе?       Не рассказывать же благоверному, что в ту пору Вэй Усянь чувствовал себя загнанной в угол крысой и думал, что в Гусу Лань его ждет личный котел и вежливые тюремщики.       На его вопрос Лань Чжань отвечает убийственно спокойно:       — Я бы никогда… с Вэй Ином так не поступают.       Вот только ни один из них в ту пору не умел разговаривать о важном и больном, не говоря уж об умении просить о помощи. Не то, что бы они многому научились, но, по крайней мере, обходятся без переводчика.       Называется, собрались предаться утехам южного ветра и ненароком вытащили монстра из под кровати.       — Где ты его нашел?       Уши в Лань Чжаня снова полыхают.       — У А-Юаня в одежде.       Бабуля Вэнь, что ли, сослепу зашила? У нее под конец стали совсем плохие глаза. Иначе бы сожгла это непотребство ко всем гуям. А Вэнь Цин бы еще и отходила хворостиной, как всегда, когда А-Юань слюнявил Чэньцин, тянул в рот могильных улиток или рисовал каракули на страницах весенних книжек.       Эх, была не была! Вэй Усянь утаскивает благоверного на кровать, забирается ему на колени и деловито говорит:       — Если хочешь, можем сделать и так. Но эта поза ужасно неудобная, я нарочно ее выбрал… чтобы зрителя пробрало!       — Почему неудобная?       Теперь Лань Чжань подозрителен, как собака пограничной стражи. Вот же охота человеку пить уксус! И ведь знает, как все было, но все равно себя мучает. Это как для Вэй Усяня хватать его за задницу в общественных местах и перед учительским советом — обоюдная игра, где нет проигравших, разве что борода почтенного Лань Цижэня все редеет и редеет.       — Потому что я в нее становился! Лань Чжань, я художник или как? А у Вэнь Нина для такого мышцы деревянные! Сам, все са.. Ой!       Вэй Усяня затыкают поцелуем и роняют на кровать.       Кажется, сегодня он так дешево, как обычно, не отделается, потому что глаза у Лань Чжаня полыхают, и нависает он над Вэй Усянем, как тяжелая грозовая туча.       — Попался.       — Обещания, обещания, обеща…Мммм!       Лань Чжань целует пылко, с каждым движением раззадориваясь все больше. И Вэй Усяню хочется уже послать затею с обвязкой, даром, что в таких забавах самое волнующее — это предвкушение.       Но так уж устроен был Вэй Усянь, что с детства любил всюду совать любопытный нос и преступать через все границы. Ведь всегда интересно, что там, за чертой.       С трудом переведя дыхание, он горячо шепчет в ухо Лань Чжаню, прихватив зубами порозовевшую мочку:       — Гэгэ, если ты сейчас же меня не свяжешь, я сделаю это с тобой сам!       Вэй Усяня рывком усаживают на постель:       — В другой раз. Заведи руки за спину.       Для большей опоры им приходится перебраться на пол. Вэй Усянь садится, выпрямляет спину… и почти сразу ему на глаза ложится белая лента супруга.       — Не удержался, — говорит Лань Чжань севшим голосом и начинает оплетать Вэй Усяню запястья. Не сильно, чтобы Вэй Усянь мог, если захочет, освободиться.       Только он не хочет.       Виток следует за витком, Лань Чжань дотрагивается бережно и с заботой, и каждое прикосновения на самом деле — флирт. Вэй Усяня ведет, он жалеет, что не может видеть себя со стороны, но по участившемуся дыханию Лань Чжаня, который взялся за его торс, а потом и ноги, понимает — зрелище незабываемое.       Поначалу Вэй Усянь искренне наслаждается, у него сладко и холодно тянет внизу живота, шелестит снимаемая одежда Лань Чжаня, и вот он сам целует шею Вэй Усяня и шепчет властное: «Ты здесь», чуть прикусывает у основания плеча, где кожа очень чувствительна, а затем…       Все идет к гуям.       Накатывает животный страх и беспомощность, Вэй Усянь цепенеет. От игривого настроя не остается и следа, есть лишь невыразимый ужас человека, попавшего в страшную западню.       В играх со связыванием и веревкой полное доверие куда слаще подчинения и покорности. Вэй Усянь не доверяет.       Не Лань Чжаню, нет! Лань Чжань по-прежнему самый лучший и надёжный человек на свете. Вэй Усянь не верит себе, своей памяти, так некстати вывалившей на него весь непрожитый до конца опыт.       Горло сводит, как от удушья. Почему как, это оно и есть! Вэй Усянь вспоминает, чувствует, как тысячи рук, когтей и зубов рвут его заживо, хотя какие тысячи, их было всего десять!       — Лань Чжань, лента! — голос вздрагивает.       — Что?       — Развяжи ленту…       Вечер непоправимо испорчен. Вэй Усянь зол на себя, свою дурацкую память, на благоверного, его ленту, на весь мир! Лань Чжань снимает ленту с глаз, развязывает ему руки и говорит:       — Я рядом.       Этого хватает, чтобы прийти в себя и попросить воды.       Отругать бы тело Мо Сюаньюя, но оно уже столько вынесло, и верой и правдой служит новому владельцу, что такое — по меньшей мере, некрасиво. Вэй Усянь прижимается к плечу супруга.       Ему нравится уступать Лань Чжаню, потому что это приятно им обоим, но отдавать полную власть в чужие — пусть и самые лучшие в мире руки — Вэй Усянь еще не готов.       — Я тебе все испортил…       — Вэй Ин, не говори «прости».       — Я молчал! Эй!       — Косвенно… косвенно сказал. Не надо.       С запозданием Вэй Усянь понимает, что узор, который на нем любовно выплетали, и впрямь был очень красивый, и перекликался с чешуей драконьего хвоста на запястьях и щиколотках. Вот же! Угораздило связаться не только с жаворонком, но и любителем прекрасного! И смех, и слезы.       — Гэгэ, — шепчет он севшим голосом, — давно ты хочешь меня так разложить? Месяц?       — Три.       С тех самых пор, как у Вэй Усяня и завелось это ночное одеяние.       — Хочешь и молчишь?!       — Хочу и молчу.       Неслыханное свинство! Вэй Усянь толкает благоверного в плечо.       — И тебе не стыдно?! Я, может, представляю тебя с кроличьми ушами! И хвостом. Вообще без ничего. Но ты же не согласишься! Это же кролики!       — Ты меня спросил?       Нет, так совсем не весело: Лань Чжаня хорошо подбивать на непотребство и дразнить, а если он сам не против учудить безобразие, если за их неприступностью не приходится бегать… Вэй Усянь лишится половины удовольствия!       — Или в облачении танцовщицы. Синем таком, прозрачном, с серебряными монетками.       Лань Чжань выдает недоверчивое «Мгм», и Вэй Усянь понимает, почему. То, что обольстительно смотрится на женском теле, бывает нелепо на мужском. Тут не играть в тучку и дождик захочешь, а проржешь полночи, сложившись пополам, а Лань Чжань обидится.       — Я плохо танцую, — отвечает он чопорно.       — Неужели? Лань Чжань, есть хоть какое-нибудь искусство, где ты небезупречен?!       — Терпеть не могу математику.       — Да ладно!       — От землеизмерения хочу убивать.       — Они же совсем простые! Они же понятные, упорядоченные и логичные, как нотная грамота!       — Простые. Для Вэй Ина.       Вэй Усяню становится совестно. Он-то всю жизнь точные и естественные науки щелкал, как орешки, а сочинения и рассуждения передирал из сборников речей великих учителей. Все равно старшим наплевать, что ты думаешь, главное — мели околесицу с умным видом.       — Это потому, что у тебя не было меня! Хочешь, научу?       — Бесплатно и плохому?       Это почти кокетство. Вэй Усянь пролезает под руку Лань Чжаню. Ох, кто бы ему сказал, как порой непросто в этой гуевой близости.       — Если Ханьгуан-цзюнь захочет! Но он же такой чистый, такой возвышенный и добродетельный, что мне… Лань Чжань!       Без всякого предупреждения Вэй Усяня валят на пол, а потом нападают, как на непокорную крепость: жарко, страстно и беспощадно.       Вэй Усянь может лишь стонать и откликаться на каждое прикосновение и ласку, которых ему мало, слишком мало! Лань Чжань, обычно любящий касаться его с силой, в этот раз едва дотрагивается. Веревки, сорванные его духовной энергией, летят в угол и сбивают светильник, дядюшка Шэнь завтра будет ворчать и трясти расходными книгами, но… не важно.       Важно то, что от полнейшего доверия и открытости, что искрит и полыхает между ними, Вэй Усянь чувствует себя как моллюск, оставшийся без панциря, еще один шаг, еще одно движение — и вот она, смерть, но вместо этого… вместо этого его подхватывают, и целуют, и вжимают в пол, раздвигая коленом ноги и слегка надавливают на пах. Он стонет, выгибается, и, забывшись, с силой проводит по покрытой шрамами спине. Каждый шрам, каждую отметину на теле Лань Чжаня Вэй Усянь знает наизусть и не забудет никогда. Он почти теряет себя в нахлынувшем чувстве свободы и легкости, а может, это не хватает воздуха, его, как и Лань Чжаня, всегда мало, так мало, и хочется дать все, и разрешить все. Вэй Усяня уносит….       И возвращает обратно треск рвущейся ткани.       Он сознает себя полураздетым и лежащим на полу. На штанах медленно и неотвратимо расплывается пятно, в паху сладко и напряженно тянет, член стоит, как каменный, собрав из ткани палатку. Лань Чжань — не лучше. Когда Вэй Усянь касается завитков в его паху и обхватывает ладонью член, Лань Чжань сорвано выдыхает сквозь зубы. Он очень любит, когда до него дотрагиваются вот так, не важно, в воде или в постели.       Штаны… штаны летят туда же, куда и веревка.       Рядом с ними валяется верхняя часть ночного одеяния Вэй Усяня, того самого, с драконом, пьющим чай. Правый рукав держится на честном слове, ворот порван до самой груди. В любой другой день Вэй Усянь бы нашел в себе силы промолчать, но сегодня, в память о пережитом страхе, он весело смеется и из мести прикусывает Лань Чжаня чуть ниже уха.       — Гэгэ, ты варвар! Это было мое любимое ночное одеяние!       — Оно дурацкое!       — В этом и суть. Ты бы ещё в порыве страсти императорские знамёна порва…       Не в силах слушать подобную ересь, Лань Чжань переворачивает Вэй Усяня и усаживает себе на бедра.       — Двигайся.       Особой нужды в тщательной подготовке нет. Они давно вместе, хорошо знают тела и точки удовольствия друг друга, но… им обоим слишком нравится эта ласка, которая тоже все про доверие и самозабвение, и про то, какие у Лань Чжаня сильные пальцы, про то, как хорошо сначала сжимать внутри их, а потом и член. Вэй Усянь седлает сильные бедра, скользит вверх-вниз, все ускоряясь. Не выдержав, склоняется, дразня, целует солнечное клеймо и сосок, и шепчет:       — Что, гэгэ, нес меня лучшей дорогой мой жеребец ферганский?       — Вэй Ин!       У Лань Чжаня краснеет грудь и шея. Несмотря на деланое возмущение, ему нравится, когда Вэй Усянь почти на пике читает ему стихи на ухо. От этого он делается нетерпелив и ненасытен, хотя однажды, когда Вэй Усянь принялся развратным голосом рассказывать считалку про Вэнь Жоханя, вышедшего из тумана, пообещал залюбить Вэй Усяня до смерти.       Он наклоняется ниже и шепчет между поцелуями:       — Белый… Выносливый… Красивый! Бесстыжий! Ааа-аах!       Кончают они одновременно. Отлежавшись в послелюбовной истоме и приведя себя в порядок, они все же перебираются на кровать, которая выдерживает и второй, и третий заход. Вот, что значит подобрать правильные талисманы. Любопытно, а на бадью они подействуют?       Однажды… однажды они точно дойдут до конца. Когда Вэй Усяня перестанет вышвыривать в прошлое.       Утром Вэй Усянь сначала тихо и незло ругает пыл супруга, благодаря которому дракон на его ночном одеянии выглядит так, словно его не только уронили с большой высоты, но и оторвали лапу. Приведя одеяние в порядок, Вэй Усянь берет деньги и отправляется в Цайи. Покупать в приглянувшейся лавке одеяние с прихорашивающимся у зеркала фениксом безумно бирюзового цвета и белым тигром, пьющим сливовое вино у пруда с карпами.       Вечером, после проверки сочинений учеников, больше похожих на до предела раскаленные грёзы о связывании (о, эти приличные ланьские мальчики), они с Лань Чжанем продолжают с того же места, где закончили. Феникс благоверному нравится намного больше, чем дракон.       Как всегда, утро приходит внезапно и подло. Вэй Усянь жаждет зарыться в плен одеял, но ему не дают.       Лань Чжань сидит на постели одетый и красиво причесанный, с самым невинным видом, и вынимает из рукава усложненный учебник по математике за седьмой год.       — Учитель Вэй, — говорит он торжественно и серьезно, — вы обещали.       Вэй Усянь смеется, в него летит подушка. Лань Чжань все тем же голосом лучшего ученика выдает неподражаемое:       — Возьмите на себя ответственность.       И щекочет пятки Вэй Усяня лебяжьим пером, не потеряв ни сдержанности, ни благопристойности, ни достоинства, только в глазах блестит азарт.       Вэй Усянь тянется за своим халатом. Приятно, когда тебя одолели твоим же оружием, да еще так красиво!       — Извращенец!       — Сам такой.       В Гусу Лань звучит утренний гонг.