Королева моего сердца

— Спасский… — едва слышно прошептала она. Малиновский тяжело сглотнул и хрипнул, попытавшись что-то ответить. Голос подвел, — пришлось начинать сначала. — Я… Я… — промямлил он, после чего оставил попытки заговорить, и трясущейся рукой взял графин и налил воды в стакан. — Ты что здесь делаешь? — сквозь зубы зло процедила Ирина, перескакивая колючим взглядом то на обеспокоенную Катю, то на обалдевшего Андрея. Вице-президент сделал несколько неторопливых глотков, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, отогнув ворот, и взгляд его, наконец, прояснился. — Кажется, вы меня с кем-то перепутали. — как ни в чем не бывало выдал он и широко улыбнулся, протянув женщине руку, словно бы для рукопожатия, — Роман Дмитрич Малиновский, маркетолог. Приятно познакомиться. Семенова, растерявшись, привычно протянула ладонь вперед, не переставая изучать взглядом своего визави. Роман учтиво склонил голову и зыркнул на нее исподлобья, потянув ее руку к губам для поцелуя, но та вдруг резко ее вырвала. Окатив его ледяным взглядом, она быстро собрала лежавшие на столе бумаги, приговаривая: — Я подумаю. Посмотрим. Не могу ничего обещать. Это, — она помаячила в воздухе стопкой документов с отчетами, обратившись к Кате, — я возьму с собой. — Ирина Владимировна, — встрепенулась Жданова, — а как же статистика? — Статистика, — странным тоном повторила она уже в дверях, — А статистика самозванцев с туманным прошлым на вашем предприятии имеется? — и выразительно взглянула на Романа перед тем, как захлопнуть дверь. Жданова обреченно вздохнула и безвольно осела на стул. — Я ее как-то обидела? — развела она руками в недоумении. — Что вы, Екатерина Валерьевна, — хохотнув, ответил Малиновский, — не больше, чем госпожа се ля ви. — и кивнув на дверь, покрутил пальцем у виска. Андрей все это время задумчиво вглядывался в лицо друга, пытаясь понять, что происходит. Следующие несколько дней Ждановы безуспешно пытались связаться с Семеновой и лично, и через секретарей. Все, что удалось выбить, — пара коротких разговоров с менеджером Ирины Владимировны, которая лишь ссылалась на занятость последней и говорила общими фразами. — Ну Андрей, — без конца повторяла Катя, наворачивая круги по конференц-залу, — ну может она действительно занята? Не может же она так… — Катюш, — убеждал ее Жданов, — ты как вчера родилась! Сама прекрасно знаешь, — основы профессиональной этики, — все эти фразы: «мы вам перезвоним»; «она занята» и прочие, не более, чем способ сказать «мы не заинтересованы в сотрудничестве с вами». Давно пора забыть об этой сделке и двигаться дальше. Ну скажи, Ром? — А? — вздрогнул Малиновский, последние несколько минут усердно пялившийся в окно на ночную Москву. — Ну ладно тебе, Андрюша, что ты Катерине крылья так сходу обрубаешь. Может правда у этой тетки случилось чего? — Малина! — стукнув кулаком по столу, президент повысил тон. — И ты туда же! Да если бы она хотела, она бы уже давно все пороги Зималетто протерла! — Да может она себе просто цену набивает? — не унимался Роман, — Ты же сам говорил, все женщины такие. Вспомни, как себя Волочкова вела? Ну когда мы хотели ее лицом коллекции сделать. — Хватит! — гневно прикрикнула Катя и вскочила с места, — Волочкову мы сейчас точно обсуждать не будем. И вообще, мне пора Алёнку от родителей забирать, так что я вас оставлю. — Простите, — виновато пробубнил Малиновский. — Бог простит, — ехидно ответила Жданова перед тем, как торопливо поцеловать мужа в щеку и умчаться из кабинета. Жданов нервно «умыл» лицо ладонью и пристально посмотрел на друга. — Ну и зачем? — Что «зачем»? — вопросил Роман, доставая из шкафчика два бокала и бутылку виски. — Нахрена ты поддерживаешь в ней эту надежду? — устало сказал Андрей, подперев ладонью подбородок, — Ты ведь знаешь, что она к тебе прислушивается! — Да брось ты, — насмешливо отмахнулся тот, — она прислушивается к здравому смыслу, а не ко мне. — И где ты тут здравый смысл углядел? Эта тренерша ведь от нас натурально гасится! — он неспешно глотнул из бокала и вдруг прыснул нервным хохотом. — Я по привычке предположил сначала, что ты в этом как-то замешан, но быстро отмел эту мысль. Она, конечно, тетка эффектная, особенно для ее возраста. Но мне кажется, даже для тебя это слишком. Или я не прав? Малиновский склонил голову и беззвучно засмеялся. — Ох, Жданчик, — протянул он, не переставая сипло посмеиваться, — частично ты прав. Такой женщины в моей коллекции точно еще не было. — Думаешь исправить? — хитро прищурился Андрей, и мужчины звонко расхохотались. *** Пропустив еще по бокалу, они разошлись. А на другом конце Москвы в это время, одинокая женщина сидела на диване посреди огромного дома и гипнотизировала взглядом потолок. 14 лет назад, она оставила это красивое, но неуютное гнездышко и уехала далеко-далеко, туда, где ее никто не искал. В попытке сбежать от прошлого, она избавилась абсолютно от всех своих вещей, вплоть до старых коньков, в которых она победила на своей первой и последней олимпиаде. То был самый насыщенный год в ее жизни. Год, когда мужчина, которого она полюбила всем своим недолюбившим сердцем пренебрег ею, оставил, предал. Которого она решила вычеркнуть из своей памяти, как и всё, что с ним связано. Она медитировала на вершине тибетской горы; бродила по улочкам Люблина; даже побывала в Грейсленде на могиле Элвиса Пресли. Шаг за шагом, крупица за крупицей, она собирала себя заново по кусочкам. И в одно прекрасное декабрьское утро собрала. Дело было в небольшом пуэрто-риканском городке Атильо, как раз во время шумного фестиваля Инносенс. Жители города в это время несколько дней подряд одевались в разнообразные костюмы и жестяные латы и бегали за детьми, символизируя деяния библейского царя Ирода. К туристам местное население было привыкшим, так что на Ирину Владимировну никто особого внимания не обращал. Ковыляя по узким улочкам под звуки колоритной национальной музыки, она наконец забрела в укромный слабо освещенный двор и обнаружила уличный бар с полусгнившей вывеской: «Bebidas de Manuel». — Bebida. Un montón de. (Бухла. Много.) — устало пробасила женщина. — Día difícil? (Тяжелый день?) — спросил смуглый подросток, работающий за баром. — Siempre y cuando te calles, recibirás tanta propina. (Сколько промолчишь, столько чаевых и получишь.) — сердито ответила она и протянула вперед пятидолларовую купюру. — Entendido! (Понятно/ни слова больше) — бойко ответил паренек и немедленно засуетился. Местный алкоголь очень быстро и сильно ударил в голову, однако, спать от него совсем не хотелось. Сколько Ирина выпила в ту ночь, — она не считала, да и бармен после восьмого шота перестал это делать. В какой-то момент она занесла руку, чтобы опрокинуть в себя очередную порцию, как вдруг сознание отключилось. Проснулась она утром, лицом на барной стойке, от весьма неприятного чувства холодной влажности в районе спины. Разлепив глаза, она еще долго не могла понять, что происходит, потому как зрение совершенно отказывалось фокусироваться. Когда она попыталась подняться, с ее головы что-то упало. Обернулась посмотреть, — картонка. Рядом сидел тот самый мальчишка — бармен, который, по всей видимости и накрыл ее от хлеставшего вовсю дождя. — Se quedó dormida, seniora. (Вы уснули, сеньора). — обяснил он и протянул ей стакан воды. — No quería que te mojaras. (Я не хотел, чтобы вы промокли. — Gracias, — изможденно хрипнула она, осушив стакан в два глотка, — Has estado sentado aquí toda la noche? (Ты здесь всю ночь просидел?) — Estaba cuidando tus cosas, seniora.  No quería que nadie te robara. (Я сторожил ваши вещи. Не хотел, чтобы вас обокрали.) Она вяло улыбнулась, покопалась в сумочке, и молча вложив ему в ладошку двести баксов, поплелась к своему мотелю. Прохладный дождь начал усиливаться, размывая дорогу в кашу. Обреченно вздохнув, она усмехнулась, и скинув обувь, взяла ее в руку и пошла босиком. Голова сильно болела. Вчерашний макияж потек по щекам. И в тот момент, когда на горизонте замаячила крыша ее мотеля, насквозь мокрая и до сих пор немного пьяная, по щиколотку в грязи, она вдруг поняла: — отпустило. Ее, наконец, отпустило. И вот, спустя 14 лет, она сидит в холодном и практически пустом доме, в котором когда-то жила и куда поклялась никогда не возвращаться. Материт валерьянку за то, что та совсем не успокаивает. Материт Бориса Спасского, который своими зелеными глазами прожег ей в сердце дыру насквозь. Снова. Она вздрогнула от внезапного стука в дверь. Посмотрела на часы, — девять вечера. Кому она понадобилась так поздно? Нехотя поднявшись, она прошаркала в прихожую и посмотрела на дисплей домофона. Спасский. С букетом ненавистных роз. Какая пошлятина. Потоптавшись на месте, он снова постучал, на этот раз неувереннее и тише. — Чего тебе? — надменно спросила она, распахнув наконец дверь. — Здравствуйте, Ирина Владимировна, — учтиво поклонился Малиновский, растянув свою самую обаятельную улыбку из всех возможных, — простите меня за такую наглость. Это вам. — и протянул ей букет. — Я розы не люблю, я тебе уже сто раз говорила, — фыркнула она, облокотившись на дверной косяк. — Я… — растерялся Роман, — Вы мне ничего такого не говорили. Но я все равно учту. Можно с вами поговорить? — Боря, а ты не обнаглел ли? — возмутилась Семёнова, — Говорить нам с тобой не о чем! Она попыталась закрыть дверь, но Малиновский быстро подставил ногу в проем. — Ирина Владимировна, да я никакой не Боря! — Да что ты говоришь? — саркастично ответила она, выразительно выгнув бровь. — Честное пионерское! — открыто улыбнулся он, — Просто вы не первая, кто называет меня этим именем. Вот я и хочу выяснить, кто этот легендарный Борис, который портит мне репутацию. — Складно говоришь, юноша. Только вот где ты взял этот адрес? — А вы впустите меня, я вам с удовольствием все расскажу. Чуть помедлив, Семенова распахнула дверь, впуская непрошеного гостя внутрь. — Чай будешь? — Можно. — сказал Роман, с интересом осматривая интерьер дома. — Там кухня, — она указала пальцем на дверь, — чашки, чайник там же. А мне сделай кофе без сахара. Малиновский вопросительно глянул на женщину, ухмыльнулся, и послушно пошел исполнять приказ.