Репетиция для фортепиано с квартетом

Зал казино, выделенный Калистусом Мэнбаром для живых концертов, и где квартет мог репетировать в любое удобное для себя время, переливался золотым блеском, отражая свет электрических ламп. Музыканты как раз готовились к очередной репетиции, настраивая инструменты, скорее по привычке, чем по необходимости, ведь они всегда находились практически в идеальном состоянии, благодаря вниманию со стороны владельцев. Конечно, у них была договоренность лишь о четырех концертах в год, по прошествии которого их вернут на твердую землю с баснословным гонораром, но оставлять репетиции все же было нельзя. К тому же, дело было не только в оттачивании мастерства и доведении звучания до идеала, чтобы поразить богачей Миллиард-сити, которые в назначенный день соберутся на концерт. Как бы ни разнились взгляды на мир и настоящее их положение, члены квартета обладали одной общей чертой: все они просто обожали музыку и были истинными меломанами, как и профессионалами в своем деле. Поэтому репетиции для них были делом обычным. И, казалось, будь они даже глубоко в лесу и опаздывали на концерт, не имея возможности выбраться, они бы все равно репетировали, не теряя своих убеждений в том, что с музыкой любая беда — не беда. Хотя, относительно последнего, сейчас им жаловаться не приходилось. Стандарт-Айленд был местом в основном мирным. Ни дикие звери, ни бури, ни непогоды не посещали его, так что даже отчаянному фантазеру Пэншина приходилось признать, что и такие условия тоже отлично подходят для музицирования. Он как раз натирал свой смычок канифолью, доводя свой альт до идеально чистого звучания, когда в зал вошел сам директор по делам искусств Калистус Мэнбар. Он с улыбкой встал у дверей, наблюдая за стараниями музыкантов. — Приятно видеть любимый квартет за работой, особенно из-за того, какие прекрасные звуки получаются из этого поистине гениального сочетания железа и дерева, — поэтично прокомментировал Калистус, когда квартет разместился в удобном для репетиции положении на сцене. Фрасколен обернулся к нему, приветливо улыбнувшись. — Я вижу, вы и правда так сильно цените музыку. Не хотите в таком случае остаться понаблюдать за нашей репетицией? На это Калистус засиял, очевидно ему пришлось по душе предложение второй скрипки. Он быстро прошел в зал, остановившись у сцены, ища место, откуда бы ему было удобнее наблюдать за музыкантами и где бы ему в лучшей мере удалось бы видеть их всех. Ивернес сыграл первую ноту и репетиция началась. Играли второй квартет Моцарта, ре-минор, соч. 10, т.к. это произведение планировалось для одного из четырех обговоренных концертов. Калистус, кажется, и правда был счастлив присутствовать на репетиции. Обычно он предпочитал не отвлекать и без приглашения не заходил, что было для него совершенно не характерно, да и дела, которыми он был занят в городе, соответствующие его должности в компании, не отпускали его иногда по несколько дней. Директор по делам искусств сидел сейчас с совершенно неописуемым наслаждением на лице, он улыбался, прикрыв глаза, полностью отдаваясь произведению Моцарта в исполнении его любимого квартета. Когда прозвучала последняя фраза и смычки оторвались от струн, а ноты, заскакав отразились от стен и постепенно сами стихли, Калистус не удержался. Он тут же вскочил со своего места и захлопал так, словно это была не репетиция, а уже сам концерт. — Браво! Браво! — закричал он польщенным музыкантам. — Я не жалею, что порекомендовал вас компании для присоединения к пассажирам нашего острова, ваше звучание великолепно! — Но мы же сыграли только одно произведение, — сказал ему смущенный такой бурной реакцией Фрасколен. — И его исполнение выше всяких похвал, — ответил ему Калистус, сверкнув лукавыми зелеными глазами за золотым пенсне. — Я поражен, как вам удается так виртуозно исполнять этого гениального композитора, я бы сам никогда не смог добиться такого звучания, даже если бы репетировал дни на пролет. — А вы тоже на чем-нибудь играете? — заинтересованно оживился Фрасколен. Калистус внезапно замялся и повернулся к дальнему углу сцены, где, накрытое чехлом, стояло пианино. Под изумленные взгляды квартета он подошел к нему и, сняв пыльный чехол, коснулся светлой, резной крышки. Скрипнул обитый когда-то белой кожей табурет. — У меня вряд ли получится так хорошо, как у вас, — сказал Калистус, поудобнее садясь и проводя кончиками пальцев по клавишам. — К тому же, я давно не практиковался. Музыканты обступили его, заинтересованно ожидая первых звуков. — Пожалуй, я сыграю вам произведение еще одного гениального композитора, — подумав, сказал Калистус. — Только извините, я не знаю концертов для квартета с фортепиано, — он виновато улыбнулся и наконец занес пальцы над клавиатурой. — Надеюсь, руки еще помнят. После небольшой паузы прозвучал первый аккорд, глубокий и низкий. Пианино, на первый взгляд долго стоявшее без дела, было в прекрасном состоянии, и словно радовалось заслуженному вниманию к себе, выдавая именно те звуки, которые от него требовались. Квартет слушал, затаив дыхание. Каждый из них ощущал, как звуки, извлекаемые из пианино несмелыми пальцами директора управления искусств, будто проникают им под кожу, вызывая мурашки. Калистус явно приукрасил свое неумение играть. То была первая баллада Шопена, в соль миноре, соч. 23. Постепенно его звуки становились все смелее, кажется, руки сами помнили, потому что он закрыл глаза, сам отдавая всего себя в исполнение, и светлые, пушистые волосы качались в такт движения головы. Его руки, то плавно замирали над клавишами, позволяя прочувствовать звучание сыгранных нот, то вновь опускались, нежно извлекая звуки, шедшие словно не из инструмента, а из самой души исполнителя. Музыка лилась, отражаясь от стен концертного зала, Калистус, кажется, уже забыл, что играет для квартета. Светлые ресницы его легонько подрагивали, и если приглядеться, в уголках закрытых глаз был заметен блеск выступивших слез. На мгновение его руки дрогнули, соскочив с клавиш. Калистус замер, удивленно смотря на резное пианино, словно видел его впервые. И вдруг в полной тишине, возникшей будто на мгновение между тактами, послышался звук скрипки. То Ивернес, вдохновленный игрой директора, решил помочь ему. Он вступил безо всякого предупреждения и подготовки. Кажется, он был знаком с произведением, хотя, это было не важно. Калистус сразу же опомнился, продолжая мелодию. Звуки пианино и скрипки слились в одно, на два голоса произведение звучало еще трогательнее, и даже суровый Себастьен Цорн не удержался, вступая басом на своей виолончели. Через пару тактов к ним присоединились звучания альта и второй скрипки, которые, словно подготовившись, играли гармоничные терции и квинты, вряд ли присутствующие в оригинальной партитуре, но лишь украшающие ее. Калистус не смог сдержать улыбки. Сидя среди музыкантов, увлеченно подыгрывающих ему, он разошелся и играл уверенно, как никогда. В моменте изменения длительностей фразы его пальцы забегали по клавишам, словно стремясь обогнать друг друга. — Allegro! — воскликнул его высочество, воодушевленный скоростью, с которой руки директора извлекали звуки. Несмотря на запинку в середине, Калистус завершил произведение звонкими шестнадцатыми, и после, перейдя на суровые четверти в forte fortissimo закончил аккордами из целых с такой проникновенной fermata, что стены зала еще несколько секунд отражали дрожащие звуки, сыгранные на пятью инструментах и способные расстрогать даже самое каменное, суровое и холодное сердце. — Это было невероятно, господа, — первым отмер Ивернес, поведя плечами, словно сбрасывая мурашки, которые ощущали, кстати, и остальные члены квартета, и даже, наверняка, сам директор управления по делам искусств. — Вы правы, друг мой! Как жаль, что наша репетиция закончилась, — сказал горячо Пэншина. — Ну, что вы, она же не последняя, — заверил его Фрасколен, успокаивающе хлопая по плечу. — Мы еще соберемся в этом зале и сыграем. Господин директор, вы, конечно же, всегда желанный гость на наших репетициях. Калистус, кажется, не сразу пришел в себя после того, как первый раз за долгое время сел за пианино. Но через несколько секунд он тряхнул головой, и как ни в чем не бывало заулыбался квартету, уже собирающему свои инструменты. Себастьен Цорн никак не прокомментировал репетицию, но судя по лицу, остался доволен и даже, скорее всего, тоже был бы не против повторить. — Не знал, что вы тоже музыкант, — все же сказал он, сделав вид, что долго собирает виолончель и подождав, пока остальные члены квартета выйдут, оставив их с директором одних в зале. — Думал, вы только слушать любите. Калистус на это снисходительно улыбнулся, однако в уголках его глаз все же появились смешливые морщинки. — Слушать я правда очень люблю, уважаемая виолончель, — ответил он. — Но я давно не испытывал столь приятных эмоций от игры, возможно, мне нужен был подходящий слушатель или компания, — добавил он. — Спасибо, что позволили мне снова окунуться в музыку с головой, ведь нет ничего приятнее, чем самому побыть частью гениального звучания, ведь так? С этими словами Калистус вышел, лишь на мгновение задержав лукавый взгляд на смущенном Себастьене, который пытался переварить неожиданный комплимент директора управления искусств. Так бы он и стоял, если бы из-за двери не показался Пэншина. — Старина Цорн, вы медлите? На вас это не похоже. Вы что же, собираетесь пропустить ужин? Кажется, это пробудило его, потому что Себастьен тут же подхватил свой тяжелый инструмент и надеясь, что его выражение лица не выдает его душевного состояния, поспешил так же покинуть зал, чтобы наконец отдохнуть, завершив свой день самым отменным ужином, который только сможет предоставить лучший ресторан Миллиард-сити.