Удержи меня

Чешуя на голой коже всё ещё ощущается непривычно, но приятно. Совсем не холодно и не жёстко, главное – не думать, как легко таким хвостом можно переломить, например, ствол векового дерева. Было время, когда Шэнь Цинцю боялся, что этим самым хвостом его и раздавят – кто же знал, что, когда Бинхэ на самом деле сомкнёт объятия, они окажутся такими бережными, такими осторожными. – Учитель, – нежно шепчет Бинхэ, от его взгляда мурашки по всему телу и хочется спрятаться, и Шэнь Цинцю честно пытается смотреть в сторону, но не очень-то получается. Проклятое любопытство! Вроде не впервые видит Бинхэ без одежды, а взгляд так и норовит вернуться – к красивым мышцам на стройном человеческом торсе, к бёдрам, на которых гладкая белая кожа постепенно сменяется чёрной, чешуйчатой и блестящей, и ниже – там, где посередине широкого основания хвоста уже раскрывается щель, и оттуда… Шэнь Цинцю сглатывает и зажмуривается, и Бинхэ склоняется над ним, целует в плотно сжатые веки, в горящие от стыда и страха щёки, в губы – Шэнь Цинцю приоткрывает рот, впуская голодный и робкий язык, и ему становится жарко. Может, потому что его накрывает каскад густых длинных волос Бинхэ, может, потому что ученик бесстыже гладит его руками по всему телу, где его не обвивает хвост. Может, потому что он знает, что будет дальше, и ему боязно, будто в первый раз, и, ну… и хочется тоже. Пальцы Бинхэ раскрывают его, ласкают изнутри – неловко, торопливо, – а кольца его объятий то чуть сжимаются, то снова расслабляются, и змеиная кожа такая шершавая и мягкая на ощупь, и так будоражит, когда задевает ненароком чувствительные места. Бинхэ жмётся к нему ближе, и Шэнь Цинцю чувствует, как его задницы касается влажное и прохладное. Открывает глаза, и дыхание его невольно перехватывает: сложно к такому зрелищу привыкнуть. У Бинхэ два члена – совсем не как человеческие, больше похожие на тропические цветы или чешуйчатые шишки, нежно-розовые – светлее у оснований, налившиеся краской к концам. Красивые, так и тянет потрогать, сжать в ладонях, облизать… нет! В эту сторону он ни за что даже думать не станет. Лучше снова закрыть глаза, не видеть непотребства, не видеть, как он сейчас будет… – Учитель, можно? – горячее дыхание Бинхэ опаляет ухо, от умоляющего тона что-то сворачивается в груди сладким ноющим комком. Бинхэ весь дрожит, не то от предвкушения, не то от страха, что учитель его отвергнет – куда уж тут отвергать! Шэнь Цинцю гладит его по спине и молча кивает, иначе голос его выдаст. Бинхэ только этого и ждал: упругое и гладкое тут же проскальзывает внутрь Шэнь Цинцю меньше, чем наполовину – дальше член расширяется – и даже так он чувствует себя заполненным до конца. Но, чтобы ученик получил удовольствие, нужно больше, поэтому Шэнь Цинцю пытается расслабиться, глубоко дышит, впивается пальцами в обхвативший его грудь виток. Бинхэ наваливается, давит, Шэнь Цинцю почти уже хочет кричать – как вдруг естество Бинхэ всё оказывается внутри Шэнь Цинцю, а второе – зажатым между их животами. Шэнь Цинцю тихо и беспомощно стонет, всем нутром ощущая распирающее, пульсирующее, напряжённое. – Учитель внутри такой тёплый, такой гладкий, такой чудесный… везде чудесный, – голос Бинхэ дрожит и срывается, и хвост дрожит, и ладони, которыми он перебирает его волосы, тоже дрожат, и какая-то часть Шэнь Цинцю беззвучно кричит, чтобы ученик перестал нести возмутительную чушь, а ещё какая-то его часть замирает в испуганном восторге от того, как искренне и неприкрыто Бинхэ его хочет. – Учителю хорошо? Не больно? Ему и больно, и хорошо, и слишком стыдно, чтобы отвечать на такие вопросы, поэтому получается только выдохнуть: «Давай уже!» Бинхэ всхлипывает, наваливается на него весом всей верхней половины тела, и несколько рваных вдохов и выдохов уходит на то, чтобы перестать хотеть в ужасе вырваться и сбежать. А потом он начинает двигаться, с каждым движением вперёд заполняя Шэнь Цинцю всё глубже, с каждым движением назад растягивая всё шире, потому что эти, эти – чешуйками или шипами он их назвать не может, чешуйки и шипы всё же жёсткие, а то, чем покрыт член Бинхэ, мягкое и нежное – мешают вытащить член до конца. Возможно ли это вообще, пока Бинхэ не кончит? Шэнь Цинцю отчаянно об этом не думает, чтобы не паниковать: они же и так не собираются прерываться, он в любом случае не будет лишать ученика удовольствия! Один из толчков, не такой глубокий, приходится в место, от которого Шэнь Цинцю прошибает нежданным блаженством, и он тихим, жалким голосом на выдохе бормочет: – Да, да, сюда… Бинхэ, конечно, слышит, и его красивое лицо с покрасневшими влажными глазами озаряет радость. – Вот так, учитель? – и пытается надавить головкой члена туда же. Мимо. – Чуть… чуть ниже и… не так сильно, – сквозь стиснутые зубы произносит Шэнь Цинцю. Говорить о том, чего и как ему хочется, несказанно смущает, но плоть слаба, особенно когда болезненные ощущения начинают сменяться приятными, и он втягивается против собственной воли, и его ведёт – ох, лучше бы всё время было больно! Тогда он не терял бы лицо, как сейчас! Ученик так рад стараться, это так явственно сквозит в его взгляде, в расцветшей на лице улыбке, что Шэнь Цинцю захлёстывает умилением, а потом сразу же наслаждением, и он не может сдержать похабно звучащих стонов. Разве можно бессмертному заклинателю так низко пасть, разве можно… – Тебе нравится? Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что тебе нравится! – страстно молит Бинхэ, ну вот зачем, как будто по его лицу и так не видно! И не слышно. И вообще. Чтобы не отвечать, Шэнь Цинцю тянется рукой ко второму члену Бинхэ, который трётся о его живот. Он влажный, скользкий, удобно ложится в ладонь, и Шэнь Цинцю гладит его будто бы против шерсти, от основания к головке, и мелкие частые отростки приятно щекочут ладонь. Один из самых крупных, тех, что ближе всего к раскрывшейся в хвосте розовой щели, он легко сдавливает двумя пальцами и совсем немного прокручивает. Бинхэ содрогается всем телом и вскрикивает – Шэнь Цинцю успевает на долю мгновения испугаться, пока не слышит умоляющее, горячечное «Ещё-ещё-ещё, учитель, прошу, ещё!», и продолжает ласкать мягкие чувствительные чешуйки. Проводит пальцами по краям щели, но внутрь не лезет, боится навредить – Бинхэ и без того сладко стонет, прикрывает глаза, учащает ритм; рука Шэнь Цинцю невольно сжимается, и сверху на неё ложится ладонь Бинхэ. Проводит по костяшкам пальцев, по тыльной стороне, направляет его движения, а потом сжимает в тесной хватке оба их члена, притирает друг к другу, и Шэнь Цинцю откидывает назад голову. Отдаётся тому, как горящее от напряжения естество массируют прохладные влажные отростки и тёплые шершавые пальцы, и тому, как его распирает и ласкает изнутри, и тому, как разливается в груди бескрайняя, будто утренние туманы на пике Цинцзин, нежность. От неё нестерпимо тянет целоваться, и свободной рукой Шэнь Цинцю привлекает к себе голову Бинхэ, путается пальцами в пышных шёлковых волосах, в перерывах между стонами и судорожными вдохами касается губами носа, лба, щёк, мокрых век – ну что же ты плачешь, милый, что же ты постоянно плачешь, хорошо же всё, – а потом и рта; пускает внутрь язык Бинхэ и понемногу отвечает сам, и его затылок подпирает хвост Бинхэ, чтобы не приходилось тянуться, чтобы не затекла шея. Шэнь Цинцю не успевает даже понять, в какой момент ощущения сливаются друг с другом и переполняют его настолько, что сдержать их больше невозможно, что они туго и мучительно сворачиваются внизу живота, а потом выплёскиваются в бесконечно долгом мгновении оргазма. Он точно завис над бездной, и от падения его удерживают только нежно сжавшиеся вокруг него кольца змеиного тела и кольцо рук. – У учителя… такое красивое лицо… когда он кончает, – стонет Бинхэ и тут же сам зажмуривается, прикусывает губу, напрягается весь и после пары быстрых глубоких толчков изливается – и в разгорячённое, растраханное нутро, и снаружи, на живот, смешивая собственное семя с семенем Шэнь Цинцю. – Хочу… чаще видеть его таким. По несколько раз за ночь, – глаза Бинхэ подёрнуты дымкой, покрасневшие губы приоткрыты, какой же он невозможно прекрасный… – Не в этот раз, – обессиленно шепчет Шэнь Цинцю, обнимая его вздымающуюся от тяжёлого дыхания спину, лениво водя ладонями по лопаткам и вдоль позвоночника. Такая гладкая кожа, а под ней рельеф мышц, так её приятно гладить. – Не в этот раз, – покладисто соглашается ученик, обвивает их обоих хвостом так, что они оказываются в тесном коконе, тёплом от их взмокших тел. Член Бинхэ сам выскальзывает из нутра Шэнь Цинцю, постепенно уменьшается, прячется обратно. Надо бы помыться, но так не хочется вставать, идти куда-то, а главное – выпутываться из объятий. Вокруг Шэнь Цинцю – тепло и запах Бинхэ, на языке – его вкус, внутри – его семя, это почти не смущает, это хорошо и правильно. До уголка его рта дотрагиваются губы Бинхэ, почти целомудренно, как будто не он только что творил с ним непристойности и разврат. – Учитель улыбается, – совершенно счастливым шёпотом сообщает Бинхэ. Воистину этот ученик невыносим! Ну улыбается, ну что тут такого. А задница, между прочим, уже начинает побаливать, завтра точно враскоряку ходить придётся. Был бы веер при себе – шлёпнул бы наглеца веером. Несильно. – Вовсе не нужно это замечать, – ворчит Шэнь Цинцю, возвращая лицу привычное выражение. – Я замечаю любую мелочь, когда дело касается учителя! – протестует Бинхэ. – И походку, когда учитель злится, или доволен, или устал; и складку на лбу, когда он хмурится; и ямочку на левой щеке – учитель, ты знал, что у тебя есть ямочка? Она еле заметная, даже когда улыбаешься, но этот ученик всё видит. И то, как учитель смотрит иногда на хвост этого ученика! Ему нравится мой хвост? Невыносимо! – Бинхэ, прекрати, – вздыхает Шэнь Цинцю. – Оденусь и уйду же. – Не буду, не уходи, учитель! Этот ученик будет очень счастлив, если учитель уснёт у него на руках. Так этот ученик сможет любоваться учителем… – Не усну, если не прекратишь. Бинхэ молчит так виновато, что Шэнь Цинцю не выдерживает, качает головой и целует его в щёку. – Можешь смотреть, разрешаю, – бормочет он, пока в голове блаженно пустеет, пока по телу разливается дремота. – Но лучше… поспи лучше сам. Ему впервые так уютно засыпать без кровати, без подушки, даже без нижних одежд. Бинхэ укрывает его собой – и этого достаточно.