Когда заканчивается Хэппи энд

      Никакой нужды в такой спешке, разумеется, не было — у Элека просто не хватило терпения купить билет и подождать хотя бы сутки, чтобы поехать с комфортом на «Красной стреле». Поэтому, вернувшись вечером с работы, он бросил в сумку смену белья, зубную щётку и папку с документами, наскоро поужинал и завалился спать, чтобы уже в пять утра чмокнуть на прощание спящих жену и детей и выехать из города. Зойка, в принципе, к внезапным командировкам мужа давно привыкла и сильно не ворчала, даже не спросила его, что за срочность такая — только с работы вернулся, а уже вещи собирать надо? Но если бы поинтересовалась, Эл сказал бы ей правду: надо как можно скорее отправить на экспертизу проект — от этого деньги зависят! Единственное, о чём бы в таком случае Громов скромно умолчал, так это о том, что всю документацию можно спокойно послать почтой или передать с любым другим сотрудником — у них в Ленинград, а теперь уже — Санкт-Петербург, постоянно кто-то катается. Но Эл воспользовался своим положением — сына директора их малого предприятия — и оформил себе командировку.  — Это точно нужный адрес, ты уверен? — Элек ещё раз внимательно прочитал распечатку с адресом и с сомнением посмотрел на Виктора Ивановича. — Он живёт в Санкт-Петербурге на Гаванской, это у меня вопросов не вызывает, но… тут написано, что место работы — Жилищно-эксплуатационная контора номер один Василеостровского района, дворник… Может, это какой-то другой Макар Степанович Гусев тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения?.. Макар не может работать дворником! У него высшее образование, он специалист… Он же три месяца работал у тебя на кафедре! А тут — дворник…  — Элек, мальчик мой, что я тебе могу сказать? — развёл руками профессор Громов. — Мы давали все его данные, фотографии, госномер его машины, адрес родителей — всё, что у нас было. Твоего Макара разыскивали через милицейские каналы, так же как если бы его объявили в федеральный розыск. Ты помнишь, во сколько это тебе обошлось? Я не знаю, он это или не он. Человек, к которому я обращался дал мне только эти сведения, — профессор кивнул на листок, — больше ничего. Узнавать дополнительную информацию — это опять лишние деньги, а у тебя, если ты помнишь — семья.  — Папа, мне нужна командировка в Санкт-Петербург. Я выезжаю завтра утром, — Эл вчетверо сложил выданный ему отцом лист с бумаги и аккуратно убрал в карман. — Если это Макар, я найду его.  — А если нет?  — Если нет… значит, просто отвезу документы. Ну, и буду искать дальше.  — И ещё два года копить необходимую сумму, чтобы оплатить поиски?  — Я бы накопил быстрее, если б… не Серёжа, — поджал губы Эл и который раз недобрым словом помянул про себя непутёвого братца, периодически устраивающего ему «весёлую» жизнь.  — Ладно, Элек, — Виктор Иванович встал из-за стола и направился к выходу. — Поздно уже, пойдём, тебя дома ждут. Зоя небось уже на стенку лезет с этими уроками. Будет тебе командировка, раз ты так хочешь. Эл улыбнулся, вспомнив о жене и детях, и тоже вышел из кабинета. Уроков у Зои, надо сказать, и в самом деле было много: во-первых, свои — она наконец-то пошла учиться на заочный; во-вторых, детские. Двое второклашек вынимали из неё всю душу со своими домашними заданиями. Эл вообще не представлял, как она с ними справляется, особенно с сыном — тот был хулиганистым и непослушным, учиться не желал абсолютно. Он вообще чуть ли не с самого рождения был предметом раздора в их достаточно дружной семье. А началось всё с того, что когда надо было регистрировать малышей, Элек взял документы и спросил у Зои, можно ли ему самому выбрать детям имена? Только что вернувшаяся из роддома и в конец замотанная хлопотами над своими чадами мамаша согласно кивнула, сказала: «Главное, чтоб имена человеческие были, а не как у тебя!», и Элек с чистой совестью назвал детей, как хотел. Открыв потом дочкино свидетельство о рождении, Зойка просияла. «Это самое красивое женское имя, которое я знаю», — сказал ей Эл, и Зоя искренне обрадовалась — дочка даже внешне была на неё похожа, и тот факт, что они теперь с ней тёзки, Зоя приняла, как ещё одно доказательство любви её отца. С мальчиком вышло сложнее.  — Это ещё что такое? — переменилась в лице Зоя, посмотрев на следующей документ. — Тоже красивее имени не вспомнил?  — Оно означает «счастливый» или «блаженнный», — едва сдерживая довольную улыбку пояснил Элек. — Хорошее имя. И оно человеческое, как ты и просила. Или ты хотела, чтоб я назвал сына Позитроном? — не удержался он от маленькой подколки. Зоя несмотря на своё негодование прыснула со смеху — не иначе как представила себе Позитрона Электроновича Громова.  — Никакое оно не человеческое, это имя, — она вновь напустила на себя строгий вид. — Оно — гусиное! Ты просто постеснялся ребёнка Гусём назвать, так и скажи! Думаешь, я не понимаю ничего?!  — Думаю… — улыбнулся Эл, обнял жену и крепко её поцеловал. Назвать детей именами людей, которых он больше всего любил в жизни, было для Элека символичным. Так ему казалось, что и Зоя, и Макар, как и их маленькие тёзки, навсегда останутся с ним. Но если жена и впрямь всё время была рядом, то близкий друг однажды просто взял и исчез. И пусть причины такого поступка были Элу вполне ясны, для него это всё равно стало настоящим ударом. Они с Серёжей, конечно, пытались, как могли, найти Гусева, но ничего в итоге не добились. Серёжа довольно быстро сдался и махнул на всё рукой, Элек же так не мог… Искал какие-то зацепки, по третьему кругу беседовал с соседями и общими знакомыми, пробовал снова встретиться с родителями Макара. Семья Гусева однозначно дала понять Элу: о том, где их сын, и что с ним, они знают, но никому ничего рассказывать не будут. С Серёжей все трое и вовсе отказались общаться. Несколько лет назад всё семейство Макара перебралось жить за город, и ездить к ним часто Элек при всём желании не мог — выбрался только через несколько месяцев. Оказалось, дом стоит заколоченный, соседи Гусевых давно не видели и даже подумали, что те уехали навсегда. А потом к ним внезапно решил наведаться Сергей, наткнулся на только что вернувшихся хозяев, из-за чего-то устроил безобразный скандал, и тоже, естественно, ничего нового не выяснил. А в последний раз, когда Элек приехал к дому родителей Макара в надежде ещё раз попытать счастья и вывести их на откровенный разговор, те издали приняли его за брата и спустили собак. Напоминание об этой встрече до сих пор осталось у Элека на правом предплечье в виде ветвистого шрама от собачьих зубов. И вот теперь, спустя почти два года, у него наконец-то есть хоть какая-то информация! Папа долго не хотел влезать в это дело — задействовать свои связи, давать взятки. И всё — ради того, чтоб выполнить по сути обычный каприз великовозрастного сыночка: найти человека, который не хочет, чтобы его искали. Когда же под натиском уговоров сына Виктор Иванович всё-таки сдался и объявил, что поговорил с нужным человеком, и тот согласился им помочь, Элек был в шоке — сумма, которую озвучил папа, была для него неподъёмной. «Я эту глупую затею спонсировать не буду из принципа, — сразу предупредил сына профессор Громов. — А твой биологический отец не сможет — у него, сам знаешь, сейчас проблемы с кооперативом. Так что крутись сам, но помни — у тебя жена и дети». И Эл стал крутиться — работал в папиной конторе фактически на две ставки, домой приходил только поспать, но необходимую сумму с горем пополам всё-таки собрал. И вот, через два месяца получил результат. Всю эту аферу с розыском Гусева через папиных знакомых Элек держал в большом секрете. Прежде всего от брата. Если удача всё же улыбнётся ему, рассуждал Элек, и Макара он найдёт — они будут вместе, теперь уже насовсем. А Серёжино время, всё, прошло. Он, в конце концов, сам приложил к этому руку, так что пусть теперь пеняет на себя. За десять с лишним часов за рулём Элек успел о многом подумать. В том числе и о том, что Макар за это время, порвав со всеми своими прошлыми связями, вполне мог устроить свою личную жизнь. В то, что он свяжется с женщиной, Эл не верил, но вот найти себе верного спутника Гусев вполне мог. Будучи всё ещё влюблённым, Элек был искренне убеждён, что предмет его страсти — сам по себе «ценный приз», и любой здравомыслящий мужчина со склонностью к однополым отношениям будет счастлив связать с ним свою жизнь. И если это случилось, Элу предстоит борьба с неизвестным соперником. Предполагаемое противостояние Громова не пугало. Он по-прежнему верил, а точнее чувствовал особую связь между собой и Макаром. И знал, что в их паре главный — он сам. Недаром в первую свою встречу с Гусевым Эл без труда одержал над ним победу, а ведь Макар тогда был выше, крупнее и физически сильнее Эла. Это несомненно был знак. С тех пор Макар всегда подчинялся ему. Не всегда добровольно, часто после длительного сопротивления, периодически потом пытаясь взять реванш и отомстить, но в итоге склонял голову и принимал правила игры, установленные Элом. Значит, так будет и в этот раз. Уже в Санкт-Петербурге, проезжая по мосту Лейтенанта Шмидта, Громов окончательно уверился в том, что адрес ему дали верный, и Макара он найдёт. Мистическое настроение, не покидавшее его всю дорогу, наводило на определенные ассоциации. Он возвращается в свой родной город, и не просто в город, в то место, где, едва не оборвавшись, началась его жизнь. Туда, где он встретил человека, спасшего его от неминуемой гибели и ставшего ему отцом. Это место на Васильевском острове зовёт Эла обратно, чтобы дать что-то значимое для него, то, что снова изменит всю его жизнь. Гаванская улица — это ведь совсем рядом с Наличной… Какие ещё нужны доказательства? Эл въехал во двор, припарковал свою девятку возле одного из домов и пешком пошёл дальше. Он знал этот адрес, но никогда раньше тут не был — папа, если они всё же выбирались в Ленинград, намеренно избегал этой части острова. Теперь Элек целенаправленно шёл к той самой контейнерной площадке, на которую двадцать пять лет назад отнесла обувную коробку со «сломанной куклой» внутри его мать. По иронии судьбы все знаковые встречи в его жизни происходили на помойке. На этой нашёл выброшенного младенца профессор Громов, на другой, уже московской помойке, Элек встретил своего брата и там же первый раз увидел Макара… Минут пять стоял он, словно в прострации, созерцая переполненный мусорный бак, и пытался представить себе коробку из-под сапог с замотанным в тряпьё ребенком, примостившуюся среди выброшенных вещей, которые бывшие хозяева сочли ещё годными для кого-то другого и пристроили рядом с контейнером. Эл тоже оказался годным — его забрал к себе Виктор Иванович Громов. Правда, мысль, что на самом деле он — всего лишь выброшенная за ненадобностью вещь, полностью не покидала Элека никогда. Вот и сейчас робот Электроник поднял голову где-то на задворках подсознания Элека Громова и под звуки ударов своего механического сердца сверялся с условиями задачи «стать человеком». Выполнено или нет? «Сердце» продолжало ритмично бить глухими ударами по барабанным перепонкам, и Эл оглянулся — то, что он, уйдя в себя, принял за звуки работы механизма, оказалось лишь ударами лома о лёд. На другом конце двора, расчищая обледеневший асфальт перед подъездом, работал дворник. Дворник… Люди, предоставившие профессору Громову сведения о Макаре, явно напутали что-то с его местом работы — в этом Элек был глубоко убеждён. Но что-то в облике дворника зацепило его, и он подошёл ближе. Лица его Эл не разглядел, дворник стоял к нему спиной, но по фигуре можно было сделать вывод, что парень достаточно молод, едва ли не подросток. Элу показалось странным, что на такой работе оказался человек, которому в пору бы учиться и получать более престижную специальность, но вскоре всё встало на свои места — дворник закончил с одним подъездом и пошёл к следующему. Он так сильно хромал, припадая на левую ногу, что сомнений не осталось: дворник — инвалид. И, возможно, проблемы у него не только с ногой. Эл двинулся за ним следом, стараясь держаться так, чтобы парень его не заметил, и, когда тот снова принялся за работу, остановился метрах в пяти от него. Видимо, от физической работы дворнику стало жарко, он стянул с себя объёмный капюшон потрёпанной куртки, поверх которой был надет оранжевый жилет, и остался в одной вязаной шапке. Что-то в этом жесте, которым парень провёл по голове, избавляясь от капюшона, показалось Громову настолько знакомым, что он невольно забыл про свою конспирацию и подошёл к дворнику совсем близко. Парень даже не поднял на Эла глаз, продолжая методично откалывать от ледяного пласта кусок за куском, — не иначе как привык к постоянному присутствию людей рядом и на прохожих внимания не обращал. Зато Эл теперь видел его очень хорошо. У мужчины было изуродовано лицо — правая половина представляла собой жутковатого вида маску из стянутой, покрытой рубцами кожи, а левая, относительно здоровая половина, живая и подвижная в отличие от правой, горела румянцем, почти полностью скрывающим собой россыпь крупных веснушек. Эл знал как обжигает жаром губы, когда прикасаешься ими к пылающей щеке, помнил какими нежными могут быть эти, сейчас потрескавшиеся от мороза, и тоже усыпанные веснушками губы, почти наяву чувствовал, как мягко скользят между пальцами пряди рыжих волос, будто нарочно выбившиеся сейчас из-под шапки и практически скрывающие глаза… И сами глаза — большие, серо-зелёные, обрамлённые пушистыми светло-рыжими ресницами… Эл помнил, как от потемневшего взгляда этих глаз сладко сжимается всё внутри. Люди из милиции не ошиблись, сведения в распечатке были указаны правильные — перед Элом сейчас стоял тот, кого он так упорно искал эти два года.  — Макар… — севшим от избытка эмоций голосом прошептал Элек. Макар дёрнулся от неожиданности, даже лом свой из рук выпустил, и удивлённо посмотрел на Эла.  — Макар, я нашёл тебя!.. — едва сдерживая слёзы, сказал Элек. Элек был счастлив, по-настоящему счастлив. Так ждал он этой встречи, так мечтал о ней, но сейчас, глядя на любимого, ничего не мог с собой поделать — острое, щемящее чувство жалости, пусть и сдобренное изрядной дозой нежности и любви, переполняло его. Наверное, это заметил и Гусев. Он нахмурился, тряхнул головой, будто стараясь больше завесить лицо отросшими волосами, и Эл не решился подойти и обнять его, как ему хотелось сделать это в первый момент — остался на месте. Макар развернулся к нему здоровой половиной лица и совсем недружелюбно сказал:  — Какого хрена ты здесь делаешь, Эл?! Весь следующий час, пока Макар не закончил работать, Элек ходил за ним по пятам и пытался убедить, что разыскал он его сам, что приехал один и по собственной инициативе, что кроме Виктора Ивановича никто больше об этом не знает и не узнает, и что он в любом случае не уедет, пока они нормально не поговорят.  — Ладно, чёрт с тобой, — смилостивился в итоге Гусев. Подъезжай через полчаса к моему дому, раз уж ты адрес знаешь. Я закончу и приду. Макар появился вовремя, как и обещал. Пришёл с большой сумкой, протянул её Элу и сказал:  — Разбери тут всё, я в душ сейчас. И чайник поставь. Собрал с собой ворох одежды и скрылся почему-то в туалете. Эл же, как и было велено, поставил на плиту чайник и стал разбирать сумку. Хлеб, батон, сыр колбаса, кабачковая икра в стеклянной банке, килька в томате, печенье, молоко, масло… Только выложив все продукты, Элек понял, что голоден. Он не завтракал утром — взял с собой термос с чаем и несколько бутербродов с колбасой — и не стал заезжать в кафе по пути, чтоб не тратить время. Как-то вообще забыл о еде. Зато теперь у него живот сводило, так есть хотелось. Чайник закипел, но наливать себе чай Эл не стал, хотя согреться хотелось. Решил подождать хозяина. Минут через пять в кухне появился Макар, одетый в спортивный костюм и кофту с капюшоном. Причём, судя по всему, именно так он и собирался сидеть в собственной квартире — натянув капюшон на нос, а руки полностью спрятав в длинные рукава кофты. Эл сначала подумал, что это он от холода — в квартире были высокие потолки, а батареи работали плохо, но потом сообразил — Макар не хочет, чтобы Эл его разглядывал. Элек так и не понял, что у Гусева за причёска теперь — лицо опять завешивали длинные, потемневшие от воды медные пряди. А вот руки удалось мельком разглядеть: левая была нормальная, а кисть правой — словно обожжена. У Громова снова заныло сердце, но показывать, что ему больно смотреть на друга он побоялся — отвёл глаза.  — Ешь! — довольно резко сказал Макар, кивнув ему на тарелку с нарезанными бутербродами и миску с печеньем.  — Я… Спасибо, — поблагодарил Эл, но к себе подвинул только чашку с чаем. Отчего-то ему было неловко. Макар ради него сходил на рынок и немало там потратился, а Эл не догадался даже коробку конфет к чаю или вина купить.  — Не хочешь бутерброды? — вдруг забеспокоился Макар. — Так я тебе сейчас макароны с тушёнкой сделаю! — и, не дождавшись ответа, вернулся к холодильнику, откуда выудил кастрюльку отваренных уже макарон и открытую банку «Великой стены», из которой быстро выскреб остатки мяса и всё вместе поставил греться.  — Да я поел по дороге… — неуверенно сказал Элек. — Ты сам кушай.  — А, вот ещё огурцы, помидоры, — Макар, проигнорировав его слова, полез под стол и вытащил оттуда трёхлитровую банку солений. — Они вкусные, Эл, ты попробуй! Эл еле удержался от того, чтобы забрать у Макара консервный нож и помочь открыть банку — руки у Гусева дрожали так сильно, что он смог поддеть крышку только с третьего раза. «Нервничает», — вздохнул про себя Элек. Когда они только вошли в дом, тремор не был так заметен. Пока Макар суетился с ужином, Элек во все глаза разглядывал своего друга. Сильно пострадавшее от неизвестной травмы лицо и рука, повреждённое колено, трясущиеся руки, чуть смазанная речь — а что же скрывает под одеждой его несчастное тело? Громов хотел это знать не из праздного любопытства. Он хотел видеть своего любимого таким, каким он был — несовершенным, голым, открытым, полностью ему принадлежащим. И не просто видеть — прикасаться, ласкать, целовать… Макар очень изменился за эти два года — похудел, так что Эл в первый момент принял его за подростка, стал угрюм и серьёзен. И всё же, это по-прежнему был его Макар. Как ни странно, никакого отвращения к новому облику Гусева, Громов не испытывал. Оказалось, что он в равной степени желает и крепкого спортивного молодого парня, каким Макар был «до», и изувеченного инвалида, каким тот стал «после». Для Эла это был всё тот же Макар Гусев — человек, которого он любит уже много лет.  — Почему ты не ешь? — в голосе Макара послышалась обида. Элек вспомнил про ужин, посмотрел на стол и с удивлением обнаружил, что перед ним уже, оказывается, стоит тарелка дымящихся макарон с тушёнкой  — Эл, серьёзно, ну съешь хоть что-нибудь! — опять забеспокоился Гусев, сам тем не менее к еде даже не притронулся.  — А ты? — удивился Эл. — И почему ты так настойчиво пытаешься меня накормить?  — Как почему? — не понял Макар. — Ты голодный! Голодных надо кормить. Эл наконец принялся за еду, Макар с облегчением выдохнул и последовал его примеру. И всё-таки разговор не клеился. Макар его, конечно, спросил о семье и детях, поинтересовался здоровьем Виктора Ивановича, задал пару вопросов о работе, но дальше этого формального обмена любезностями дело не шло.  — Ты ни разу не спросил о Серёже, — не выдержал в итоге Громов. — Не интересно или стесняешься?  — Просто не хочу разговаривать о твоём брате, — ушёл от ответа Макар.  — Ну хорошо, может, ты тогда хочешь узнать, как я тебя нашёл? — не отставал Эл.  — Я догадываюсь, — пожал плечами Гусев. — У профессора большие связи. Правда, никогда бы не подумал, что вы станете задействовать их ради меня.  — Макар, расскажи что с тобой случилось? — Эл всё же собрался с духом и задал свой самый главный вопрос.  — Попал в аварию. И Макар рассказал ему всё о том роковом дне, когда он последний раз сел за руль старенького Машиного Москвича, и последовавших за ним неделях борьбы за жизнь и месяцах тяжёлого восстановления.  — Мне ещё в пятом классе мать говорила, что если я за ум не возьмусь, мне одна дорога — помойные бачки таскать, — криво усмехнулся Макар. — Вот и таскаю — от судьбы не уйдёшь!  — Но… это же неправильно! — возмутился Элек. — возвращайся в Москву, я помогу тебе с работой.  — Нет, извини, — замотал головой Макар. — Не вернусь.  — Но почему же? — взмолился Эл. — Что у тебя за жизнь здесь? Метёшь улицу, жильё убогое, даже душа нормального нет. И рядом никого.  — Вот и хорошо, что рядом никого, — согласился Гусев.  — Макар, пожалуйста…  — Нет, Эл. Я не вернусь.  — Чего ты боишься? — не отступал Громов.  — Я ничего не боюсь, — твёрдо ответил Макар. — И не надо меня уговаривать — я уехал не просто так.  — Из-за моего брата?  — Да. И в таком виде я к не… в Москву не вернусь. Разговор зашёл в тупик. Эл принял поражение в этом раунде, но матч ещё не закончен. Как бы то ни было, а Макара он нашёл — значит, и его возвращение домой — всего лишь вопрос времени. И Эл решил зайти с другой стороны.  — Я здесь в командировке, мне завтра документы в одну контору отвезти надо. Можно, я переночую у тебя?  — Ну, можно… Не гнать же тебя в машину спать. Да и гостиницу не факт, что сейчас снимешь, — Макар улыбнулся, впервые с момента их встречи. Правая половина лица почти не двигалась, но Громов сразу понял — это не кривая усмешка, это самая настоящая улыбка, теплая и искренняя, которая была у Макара раньше. Он улыбнулся в ответ и наконец-то обнял друга. Спать Макар улёгся в том же спортивном костюме, что и был, а Элу выдал свою фуфайку — мотивировал тем, что холодно. Ночью, даром, что зима к концу подходила, обещали сильный мороз, а с учётом того, что в квартире и так не жарко, утепление выглядело вполне разумным. Эл, правда, замёрзнуть не боялся в любом случае — он под предлогом царящей в квартире холодрыги, убедил Макара лечь с ним. Так что вместе, под одним одеялом, им будет жарко. Во всех смыслах. Да, Эл банально рассчитывал соблазнить друга — ведь совершенно понятно, что у Макара никого нет и с момента аварии не было. И, если уж говорить совсем откровенно, то и не будет. Кроме самого Эла, разумеется. Эл заново привяжет его к себе сексом, и Гусеву не останется ничего другого, кроме как вернуться с ним в Москву. Но стоило только Элеку лечь в постель, крепко обнять со спины друга, уткнуться носом ему в затылок, вдохнуть подзабытый дурманящий запах, как сказался недосып последних суток, усталость после долгой дороги и колоссальное нервное напряжение от встречи, которое Громов заметил только сейчас, когда оно стало спадать. Какое-то время он лежал, просто наслаждаясь близостью любимого человека, с таким трудом обретенного им вновь, а потом… потом он открыл глаза и понял, что наступило утро, и рядом больше никого нет. В окно светило солнце, на стенке тикали часы, через закрытую форточку едва доносился шум улицы… квартира дышала пустотой. Эл откинул одеяло и плед, которым, уходя на работу, сверху укрыл его Гусев, зябко поёжился, потянулся за одеждой и увидел на стуле записку, поверх которой лежали ключи: «Элек! В кухне на плите стоит каша, а на столе — всё, что осталось от ужина. Обязательно поешь и возьми что-нибудь себе в дорогу!!! Ключи кинь в почтовый ящик.

Макар»

Эл очередной раз подивился странной зацикленности друга на желании его накормить и пошёл собираться. Времени уже было много, дела никто не отменял, а домой хотелось попасть до того, как Зоя и дети лягут спать. А ещё надо было обдумать, под каким предлогом выбить себе регулярные командировки в Санкт-Петербург.

***

Случилось то, чего Макар всегда опасался — у него закружилась голова. Весь день он ходил, как пьяный, даже упал пару раз, неловко поскользнувшись на ещё не очищенной дорожке — хорошо, не сломал себе ничего. Как на зло попался на глаза мастеру — тот издали заметил его нетвёрдую походку и подошёл лично проверить своего подчинённого на предмет нарушения трудовой дисциплины. Долго обнюхивал, удивлялся, что никакого выхлопа от Макара нет, и даже предложил сходить к врачу, взять больничный. В поликлинику Гусев не пошёл — отчего его штормит, он и так знал: ему нельзя переутомляться. После аварии что-то там навсегда нарушилось в мозговом кровообращении, и теперь любой из факторов — будь то сильный стресс, длительная тяжёлая работа, жара, духота или недостаточное количество сна приводили к головокружениям, мигреням, потере координации и даже обморокам. А у Макара вчера был стресс, да какой! И ночью он почти не спал. Встреча с Громовым произвела на Гусева сильное впечатление. Об Элеке, как и о его брате, Макар всеми силами старался не вспоминать. Не потому, что был обижен или имел к нему иные счёты, нет. Просто два с лишним года назад Эл тоже перешёл в разряд прошлого. Стал тем, кто навсегда ушёл из жизни Макара и никогда уже больше в ней не появится. И если до аварии Гусев ещё допускал мысль, что в принципе, теоретически, он хотел бы с ним увидеться, после понял — всё, этого уже точно не случится. И вот Эл сам находит его. Красивый, здоровый, сильный, благополучный, с хорошей работой и любящей семьёй. Он видит Макара. Больного, уродливого, одинокого, бедного, потерявшего всё, что у него когда-то было в жизни. Большего отвращения к себе, чем в момент их встречи, Макар в жизни не испытывал. К тому, что он — убогий неудачник, Гусев за эти годы как-то привык и постепенно, во многом благодаря Мите, научился даже об этом забывать. Но жалость в глазах Эла быстро вернула его к реальности. Громов за каким-то хреном пристал к нему, как банный лист, и плевать хотел, что ему тут не рады. В общем, в плане упёртости и полного игнора препятствий на пути к своим целям, Эл совершенно не изменился. А давить и манипулировать людьми он всегда умел и любил. Зачем он мог понадобиться Элу, да ещё настолько, что тот профессора своего для розысков напряг, Макар так и не понял. Вариант, что Громов старается для брата, был слишком фантастичен, чтобы быть правдой, хотя в глубине души Макар надеялся именно на него. В итоге плюнул на все эти домыслы и просто позвал Элека к себе — надо ж человеку отдохнуть с дороги и поесть нормально. Ну, и ещё кое-кому поесть тоже надо. И, конечно, Эл напросился на ночёвку. Разумных объяснений этому Гусев тоже не нашёл — при громовских деньгах номер в хорошей гостинице ему был и без брони гарантирован. Раньше бы Макар решил, что Элек просто хочет его трахнуть, но в теперешней ситуации даже думать об этом было бы смешно. Да и никаких признаков сексуального интереса Макар у Эла тоже не увидел — ночью тот лежал, прижавшись пахом к его заду и мирно спал, без всякого намёка на эрекцию. А вот Макар до утра практически не смыкал глаз. В отличие от Эла он с ума сходил от желания. Рядом с ним лежал молодой красивый мужчина, живой и настоящий. И не просто мужчина — человек, которого он когда-то любил. А ещё — как две капли воды похожий на Серёжу. Которого, как ни старался, Макар забыть так и не смог. Макар развернулся в кольце обнимающих его рук и лежал так, лицом к лицу с Элом. Ловил губами его тихое дыхание, осторожно гладил по рукам и спине и даже чуть было не поцеловал в губы — удержался огромным усилием воли. Смотреть, как Эл открывает глаза, как до него постепенно доходит, что к нему прикасается это… как он стоически делает вид, что поцелуи Макара ему не противны, как борется с инстинктивным желанием отстраниться — нет уж! После такого он точно сорвётся и наделает глупостей. Вот так вот бездарно и прошла вся ночь — Макар любовался в темноте на ничего не подозревающего Громова, аккуратно гладил его через одежду, потом бегал в туалет сбрасывать напряжение, снова принимался за свои осторожные ласки, опять шёл дрочить и всё повторялось заново. Один раз он всё-таки с собой не совладал — поцеловал Элека. Через одежду, правда, в плечо, но сам факт!.. Несколько минут не мог отнять от него губы, потом тёрся об это место лицом — той половиной, которая способна нормально чувствовать. Сумасшествие какое-то. А потом Макару стало стыдно. Он так явно и неприкрыто демонстрировал свою похоть по отношению к другому мужику! А ведь где-то рядом мог быть его Митя. Несчастный маленький дух, у которого вся радость в его беспросветной голодной жизни — быть с Макаром. Гусев чувствовал себя предателем, растоптавшим чувства единственного любящего его существа, последней шлюхой, которая оттого что потеряла свою привлекательность, шлюхой быть не перестала. «Митя, прости меня», — прошептал в темноту Гусев и закрыл глаза. Он не видел призрака весь день и надеялся теперь только на то, что тот хотя бы ненадолго придёт к нему в предрассветной дрёме. Зазвонил будильник, Макар с трудом разлепил отёкшие веки и стал собираться на работу. Митю он так и не увидел. Перед уходом ещё раз, уже при свете ночника, посмотрел на Эла, попрощался с ним мысленно, набросил поверх одеяла плед, чтобы Громов не мёрз, оставшись в постели один, оставил рядом на стуле записку с ключами и захлопнул за собой дверь. Всё-таки хорошо, что им не пришлось напоследок общаться лично. Вечером в квартире Макара встретил идеальный порядок — диван аккуратно застелен, посуда на кухне вымыта и расставлена по полочкам, остатки еды убраны в холодильник, пол везде подметён. На диване сложена в ровный прямоугольник его старая фуфайка, та, в которой спал Эл. Гусев вздохнул, взял футболку, чтобы отнести её в стирку, но вместо этого сам тяжело плюхнулся на диван и замер так, теребя в руках застиранную ткань и задумчиво разглядывая казавшуюся теперь безжизненной комнату. Тревожное чувство, будто он остался совсем один, давило на грудь и вымораживало внутренности. Макар зарылся лицом в скомканную майку, глубоко вдыхая едва уловимый запах, который, словно в уплату за ночлег, оставил ему вчерашний гость, и разрыдался. Громов опять умудрился испортить ему жизнь. Появился незванный, поманил призрачной надеждой на некое подобие близости и нормального человеческого общения и исчез. А с ним, видимо, исчез и Митя. Обиделся, решил, что больше не нужен, что никогда не сможет конкурировать с живым человеком, и покинул Макара навсегда. Хотя что Громов? Макар в общем-то сам виноват, надо было держать себя в руках. Позже, выйдя из душа и докавыляв до кухни, Гусев сел пить чай и невольно выругался в собственный адрес — так привык за эти годы чаевничать не один, что налил две чашки. Теперь-то ему поить чаем некого, даже символически… Тем не менее, убирать вторую чашку он не стал — взял свою и пошёл с ней в комнату. Авось удастся перед телевизором ненадолго забыться. Чашка наклонилась в дрогнувшей руке, расплескивая на порог комнаты своё горячее содержимое, но Макар этого даже не заметил, он во все глаза глядел перед собой и боялся поверить в то, что видит — на диване, поджав под себя голые ноги, сидел Митя.  — Митя!.. — не зная куда девать чашку с остатками чая, Макар заметался по комнате, потом пристроил её на подоконник, подсел на диван к призраку и «обнял» его. — Митя, ты вернулся! Ты меня не бросил!.. Не уходи больше, Митенька, мне никто не нужен, кроме тебя. Митя с блаженной улыбкой склонил голову на плечо Макару, посидел так с минуту, а потом стал недвусмысленно указывать глазами в сторону кухни. От своего «чая» дух отказываться не собирался.  — Мить, ты извини, что так с Элом вышло. Я никак не ожидал, что он приедет, да ещё на ночь останется, — принялся оправдываться Макар, когда ночью его разбудили знакомые руки, ласково, но настойчиво стаскивающие с него одежду.  — Потом, всё потом, — прошептал Митя и принялся покрывать поцелуями его грудь и живот. Сам весь дрожа от желания, Митя всё мучил и мучил ласками своего любовника. Залез языком в пупок, поднялся выше, вылизал сначала один сосок, потом другой, легко прикусил их, услышал в ответ глухое рычание, опять начал теребить языком затвердевшие горошины, вернулся к животу и стал одновременно выкручивать соски руками, напрочь игнорируя нетерпеливые стоны. К члену так и не притронулся.  — Хватит, не могу больше, садись уже! — еле ворочая языком от с трудом переносимого возбуждения, взмолился Макар и потянулся к Митиному заду. Митя наконец сжалился над ним и, мыча от удовольствия, уселся сверху. Когда Макар уже был близок к финалу, Савельев вдруг извернулся, достал откуда-то припасенный шнурок и перевязал ему у основания член. И всё это с нечеловеческой быстротой и ловкостью, не переставая на этом самом члене резво прыгать. Макар от возмущения и шока только охнуть смог. Потом сообразил, что терпеть такое самоуправство не обязан и протянул руку чтобы снять с себя перевязь. Каково же было его удивление, когда хрупкий с виду призрак перехватил его руку, взял вторую и железной хваткой прижал оба запястья Макара к кровати. Только через полчаса Митя прекратил свою сладкую пытку, кончил сам и позволил излиться Макару.  — Ты меня так наказываешь, да? — из последних сил улыбнулся вконец вымотанный Макар и потрепал по волосам удобно устроившегося у него на груди Митю.  — За то, что ты мне чуть не изменил? — поднял на него глаза Савельев. — Ну… немножко. Я вчера всё ждал, когда вы уж наконец трахаться начнёте, чтоб мне на это время свалить подальше, но…  — Ну о чём ты говоришь, Митенька, какое трахаться? — перебил его Макар. — Я бы в жизни такое Элу не предложил. Теперь-то.  — Я думаю, он бы согласился, — немного помедлив, сказал Митя. — Но ты его так обкормил вчера!.. И меня тоже! — Савельев растекся в сытой счастливой улыбке. — Спасибо тебе огромное! Я давно так не наедался.  — Эл же не ел толком, — удивился Макар. — Так что на счёт обкормил, это ты преувеличиваешь.  — Нет, ты не понимаешь, — замотал головой Митя. — Эл голодный был, у него даже в животе урчало — я слышал! И он… как бы это сказать? Он с добрыми намерениями к тебе приехал.  — Ну откуда тебе знать, Митенька, — улыбнулся Макар, — какие у него намерения? Ты, вроде, мысли читать не умеешь.  — Я такие вещи чувствую, — серьёзно сказал дух. — Чем лучше человек, от которого мне еда перепадает, тем больше мне достаётся. Так что у меня вчера праздник живота был, вот! А всё благодаря твоему Элу.  — Значит, ты не сердишься на меня? — осторожно поинтересовался Гусев и подтянул Митю повыше, так что их глаза теперь были на одном уровне.  — Эх… Мне, конечно, это всё не нравится — врать не буду, — поморщился Митя. — Хотя вроде и привыкнуть должен был — столько раз видел, как ты с другими, а всё равно… Но я этого не боюсь, если ты с Элом переспишь или ещё с кем, — сказал Митя, болезненно сведя брови к переносице. — Мне другое страшно…  — Мить, я всегда с тобой буду, чтобы не случилось, — не дал договорить духу Макар и крепче прижал его себе. — Никогда не брошу. Только и ты меня не бросай. И ничего не бойся. Митя выдохнул, заметно расслабился, пообещал затрахать Макара так, чтоб у того сил ни на каких любовников больше не осталось, Макар его ещё раз заверил, что, конечно, так оно и будет, поцеловал горячо и незаметно провалился в сон. Утром с некоторой долей разочарования обнаружил себя полностью одетым, как и ложился вечером, зато на обоих запястьях у Гусева красовались свежие отметины — следы от Митиных пальцев. Фуфайку Макар так и не постирал. Всё собирался это сделать и каждый раз забывал — она так и провалялась у него на диване целую неделю, почему-то оказываясь каждую ночь на подушке, на которой он спал. Митя, что удивительно, против этой тряпки не возражал, как будто вообще её не видел, и Макар как-то незаметно привык к ней, как к своему неизменному ночному аксессуару, и о стирке больше не вспоминал. Единственное, было немного жаль, что запах с фуфайки уже выветрился — Эл, по-видимому, пользовался каким-то хорошим парфюмом, аромат его успокаивал и делал сон крепче. О том, что несчастная майка, вообще-то, предмет одежды и предназначена для того, чтоб её носили, а не нюхали, Макар вспомнил только в конце следующей недели. Он как раз собирался ужинать — смотрел за булькающими в ковшике на плите пельменями и параллельно рассказывал Мите, как некстати нагрянула оттепель: воды теперь по колено, а внизу всё равно лёд. Митя с умным видом согласно кивал, с вожделением принюхивался к стоящему перед ним чаю, и вся обстановка в целом напоминала Макару тихую семейную идиллию, такую обычную для большинства людей и совсем недостижимую для него. Впрочем, какого-то своего счастья добился и Макар — жизнь с призраком его вполне устраивала. Всё испортил звонок в дверь. Гусев насторожился, Митя испуганно взглянул на него, мотнул в сторону прихожей головой, как бы спрашивая, что со всем этим делать, и замер в ожидании ответа, даже про «чай» свой забыл.  — Да пусть звонят! — сердито сказал Макар. — Не буду никому открывать. С родителями я вчера по телефону разговаривал — это точно не они. А больше некому. Со всякими алкашами и гопниками я общаться не собираюсь. Потрезвонят и перестанут. Митя всем своим видом изобразил удивление от такой реакции друга, встал из-за стола, жестом показал, что сейчас вернётся, и исчез. Снова нарисовался на кухне через полминуты и на гусевский вопрос: «Ну и кто там?» картинно закатил глаза, выразительно повёл бровями и многозначительно качнул головой. Потом вздохнул обречённо, улыбнулся, подошёл поближе (Макару даже показалось, что дух взмыл в воздух, чтобы быть на одном уровне с ним) «поцеловал» в губы и пропал. Неизвестные хулиганы всё так же продолжали терроризировать дверной звонок.  — Убью гадов! — выругался Гусев, взял в прихожей специально заготовленную для таких случаев бейсбольную биту и, потрясая своим оружием, резко открыл дверь.  — Я сдаюсь! — поднял руки, словно пленный солдат, Эл и несмело улыбнулся.  — Твою ж мать!.. — простонал Гусев и опустил биту. Конечно, он обрадовался, ещё как! Но показывать это Громову, которого Макар больше и не надеялся увидеть, не хотелось. Пусть думает, что Гусю и одному неплохо, а внезапное появление старых друзей вовсе не переворачивает его жизнь с ног на голову.  — Ты прости, что я не предупредил, что приеду, — начал Элек, выгружая из своей сумки продукты на стол. — Просто не знал, как ты отреагируешь. Вдруг опять исчезнешь? Я не мог так рисковать, сам понимаешь…  — Да куда ж я денусь?! — хмыкнул Макар, больше натягивая на руки рукава своей кофты. Впустив Элека в квартиру, Гусев первым делом нацепил на себя спортивную куртку, полностью застегнул ворот и натянул на глаза капюшон, чуть сдвинув его на правую сторону. И сидел теперь на табуретке в дальнем углу кухни, скрестив на груди руки, и внимательно наблюдая за действиями гостя. Эл весь кухонный стол уставил деликатесами. Продуктов на прилавках внезапно стало много, но цены на них кусались так, что Макар в гастроном заходил, как в музей — посмотреть. Питался он в основном перловкой, ячкой и какими-нибудь консервами. Серые слипшиеся пельмени с сомнительной начинкой внутри и то редко появлялись на его столе. А тут Эл! Икру красную принёс, колбасу какую-то хитрую, сыры… А ещё же буженина, ветчина, рыба горячего и холодного копчения, консервированные фрукты, конфеты с ликёром… Глядя на это продовольственное изобилие, Макар невольно вспомнил, как когда-то давно, ещё в другой жизни, Эл так же, едой, впервые решил заплатить ему за интимные услуги. Интересно, что он оплачивает сейчас?  — Эл… — обратился к нему Макар, не в силах молча смотреть, как тот выставляет на стол очередную дорогущую вкуснятину. — Если ты так платишь мне за крышу над головой, то по-моему, номер в Прибалтийской тебе дешевле бы обошёлся. Какая тогда тебе выгода у меня останавливаться?  — Никакой выгоды, — просто сказал Эл. — У нас сейчас контракты с китайцами и немцами, а они платят в валюте. Поэтому, я раз в месяц могу позволить себе небольшую пирушку. Не одному же мне всё это есть?  — А Зоя, дети? — удивился Макар.  — Поверь, они ни в чём не нуждаются, — успокоил его Эл. — Просто я, как всякий приличный муж, — тут Эл подмигнул Макару, — делаю от семьи небольшую заначку. Ну, и на этот раз я к тебе на два дня! Макар против воли заулыбался, услышав эти слова, и, раз уж судьба решила сделать ему неожиданный подарок, махнул на все сомнения рукой — предался гастрономическому разврату. Вместе с Элом, разумеется. После ужина, который растянулся аж на два часа, пора было готовиться ко сну. Макар пошёл вытаскивать старую скрипучую раскладушку — если уж Эл так расщедрился, логично было бы предоставить ему более комфортные условия проживания. Например, выделить в единоличное пользование диван, а не ютиться с ним под одним одеялом в позе ложек в буфете. Да и других причин, чтоб не ложиться с Громовым в одну постель, у Макара хватало.  — Даже не думай, — остановил его Эл. — Я не позволю тебе спать на этой рухляди.  — Да я всегда на ней сплю, когда родители приезжают. Чего такого-то? — стал оправдываться Гусев, смущённо глядя на свою раскладушку. По правде говоря, ему было стыдно. Эту раскладушку он нашёл давно ещё, на помойке. Где мог подлатал, какие-то из потерянных пружин заменил, погнутую в нескольких местах раму по возможности выпрямил. Но в целом она, конечно, выглядела жалко. Вся в заплатах, не отстирывающихся пятнах, ржавчине, с кривоватой рамой и стянутая проволокой вместо половины пружин.  — Мы ляжем вместе, как в прошлый раз, — твёрдо сказал Эл. — По-другому я не согласен. Макар вздохнул и протянул Элу фуфайку.  — Держи. Сейчас не холодно, но я терпеть не могу духоту. Поэтому, когда здесь не совсем дубак, я открываю форточки. Так что надевай, не то простудишься! — почему-то Макару до ужаса захотелось снова напялить на Громова свою майку — даже правдоподобную причину на ходу сочинил. Гусев выключил свет и только после этого снял свою кофту, оставшись в одной футболке. В такой темноте он не опасался, что Громов станет его разглядывать, но вот как сам он будет лежать в одной постели с Элом, это Макар представлял себе слабо. Вопреки опасениям ночь прошла спокойно — Макар быстро заснул: легли они поздно, да и на сытый желудок в сон только так клонит. Утром он опять оставил Элу, который обещал, что вернётся рано, ключи и со спокойной душой пошёл на работу — временное соседство с Громовым оказалось не таким уж и обременительным. И если Элу, когда он бывает в командировке в Питере, удобнее останавливаться у него, то почему, собственно, надо возражать? Однако, Громов не был бы Громовым, если б не отколол очередной номер, начисто похерив всю благостную картину их возобновившихся приятельских отношений, которую Гусев по простоте душевной уже успел себе нарисовать.  — Макар, не хочу ходить вокруг да около, — начал Элек, когда после ужина они вернулись в комнату. — Но я кое-что хочу от тебя, и очень надеюсь, что ты мне не откажешь.  — Ну… если это в моих силах, — осторожно согласился Гусев, пытаясь сообразить, чем ещё он может быть полезен Громову.  — Думаю, да, — кивнул Элек. — Я хочу, чтобы мы занялись любовью.  — Ч-то?!. — Гусев подумал, что ослышался.  — Трахни меня, Макар, — отчётливо произнёс Эл.