Котёл сливочного пива

Я сижу на трибунах. Жаркое солнце в небе палит, мне в своей чёрной мантии здесь слишком. Фляга с водой, припрятанная под полой, уныло плещет остатками на дне. Квиддичный матч начинается. Хогвартс играет с Дурмстрангом на территории первого. Ничего особенного, просто дружеский матч, но все почему-то носятся, как угорелые. Паникуют, суетятся, волнуются. Победителю достанется положенная на территории сурового северного Дурмстранга награда – надо же как-то развеять ужасы прошедшей войны. Вот они и играют. Поттер, закладывая крутой вираж, ловит золотой снитч и трибуны ликуют. Его стаскивают с метлы, выводят к центру поля и крепкие дурмстрангские парни выволакивают откуда-то из-под трибун большой котёл сливочного пива. Герой стоит растерянно, озирается по сторонам. Грейнджер подскакивает к нему, что-то шепчет на ухо, он кивает и задерживает дыхание. Большой котёл сливочного пива весь, с размаху, выливается прямо ему на голову. Мокрый, облепленный квиддичной формой, задыхающийся, он смеётся. Его очки слетели куда-то на песок, волосы прилипли к лицу, он стоит там, весёлый, ошеломлённый и свободный. Я смотрю на него и не могу отвести взгляд. По его лицу стекают плотные островки белой пены. Он улыбается, открывает рот и слизывает один – я вижу это отчётливо-ярко, как если бы стоял рядом – и продолжаю смотреть. Островок белой пены выглядит на влажной кромке мягкого Поттеровского языка совершенно бесстыдно, вызывающе-порочно. Я вижу, как он проглатывает его и, довольно щурясь, слизывает остатки пены с верхней губы и та сразу же начинает блестеть. И я понимаю, что с меня хватит. Бывают разные обещания и разные ситуации, но есть вещи, которые просто слишком. Я вылетаю с трибун под аккомпанемент аплодисментов – как я не услышал их раньше? – и мне плевать. Спускаюсь в подземелья грозной чёрной тенью и, вдыхая тёплый, затхлый воздух своего кабинета, захлопываю за собой дверь. Сдёргиваю штаны до щиколоток и, привалившись к стене, беру в руку толстый, блестящий член, перевитый венками. Мне хватает всего пары движений, и я кончаю, содрогнувшись, с силой уперевшись спиной в стену и хрипло рыча. Белая сперма на светлой руке смотрится плотной сливочной пеной. * * * Он приходит вечером, когда стемнело, закрывает за собою дверь. От него ещё крепко разит сливочным пивом, но теперь мне нравится этот запах. В комнате не горят свечи и он пробирается наощупь. Не удержавшись, я подхожу к нему сзади и, обнимая, вжимаюсь носом в макушку. Он дёргается от неожиданности. Смеётся, разворачивается и целует. И я целую его в ответ. Молодое тело под руками гибкое, гладкое, горячее. Он что-то шепчет, выгибается, бормочет и от его слов щекотно ушам. Ночь запоминается урывками. Вот он стонет, подаваясь назад: «Ну же, Северус, давай». И я даю. Вот белые, длинные пальцы будто светятся на смуглой коже в тёмной комнате. Вот он открывает глаза – широко-широко, они поблёскивают в отсвете луны – и я тону, понимаю, что не могу не тонуть в них. И срываюсь в быстрый, жаркий ритм. Вот он запрокидывает голову и гортанно стонет, крепко вцепляясь в меня пальцами – завтра будут синяки, но мне плевать. И я выцеловываю тонкую линию кадыка, вибрирующую под губами. Вот он вскрикивает жалобно-надсадно, сжимая руками уже простыню и меня окончательно уносит. И я утыкаюсь носом в отросшие чёрно-густые волосы. После всего, потом, я лежу рядом с ним в постели и лениво слизываю капельки спермы с поджарого живота. Гарри хмыкает наверху и, подтягивая меня к себе, целует. Поцелуй получается со вкусом спермы и сливочного пива, но я ни разу не возражаю. Мне всё очень нравится.