Indian Summer

Джордж любил много вещей. Чай с кардамоном, медом и мятой, заварной крем, смешные галстуки и июльские грозы. Подшучивать над журналистами, ухаживать за цветами — у него был целый сад — и ходить в музеи современного искусства. И это ещё не все. Из мелочей: мармеладных мишек, спортивные тачки, китайский фарфор, фильмы в жанре «вестерн» и звук ситара. Но больше всего на свете он любил Индию и осень. А особенно — самое ее начало. Возможно, потому что неожиданно теплые дни, затерявшиеся в конце дождливого сентября, в его пасмурной стране называли «индийское лето». Его всегда поражала лаконичность этого названия и точность, с которой оно оправдывало себя. Он вспоминал гул многолюдных улиц по вечерам, ржавые тележки торговцев с бананами, ананасами и арбузами, дешевую бижутерию и глиняные вазы, женщин с чумазыми детишками, пыльные дороги и столбы с путаницей проводов. В этих непривычных пейзажах, острых блюдах и иностранном говоре, шаркающем, как шаги в джутти по бетону, была своя неповторимая атмосфера. Дух чего-то маняще иного, он звал его стать частью толп прохожих, покупателей в лавчонках и молящихся богу в мандирах. Индия была прекрасной мечтой. Возможно, потому что в родной Британии все были консервативными снобами и не любили смешные галстуки. Индия была такой далёкой — заоблачной страной, когда они вырывались на перекур каждые пятнадцать минут, до чёртиков раздражая собранного Мартина. Не потому, что нужно было срочно записывать новый сингл или альбом — они отыграли свой последний концерт всего полмесяца назад и теперь были свободны хоть сеансы медитации в Эбби Роуд устраивать — а от чего-то лениво бунтарского, зудящего в душе. И все они высыпали на крышу студии, рассаживались, как наглые голуби, и пускали в воздух голубо-серые колечки. Пол нетерпеливо дёргал Джона за краешек пиджака, распевался, ворчал и пил домашний смузи, призывая его то сосредоточиться на работе, то бросить ее к чертям. Джон листал библиотечную книжку, зевал и на ходу придумывал каламбуры про шляпы случайных прохожих. Ринго просто молча курил, провожая взглядом пролетающих ворон, стряхивал пепел на ветер, уносящий желтеющие листья. Джордж, напрочь забывая о тлеющей сигарете, зажатой в длинных пальцах, разглядывал Ринго. Он успевал изучить каждое выражение, которые принимали его мягкие черты: задумчивость, недоумение, печальная грация и отстранённость. Каждую мысль, что мелькала на поверхности его глаз отражениями птиц в озёрной воде. Джордж иногда пытался угадать, о чем тот думает. Это могли быть девушки или барабанные партии, глупая шутка, сказанная лет пять назад, или милое детское воспоминание. Харрисон всегда спрашивал его об этом, и Старр всегда охотно отвечал. Прядки темных волос спадали со лба на виски, когда он склонял голову, изображая раздумия. Между ними не было секретов. «Я думаю о тебе». Джордж почти никогда не угадывал. Ринго был таким… изящным. Возможно, люди не видели этого в нем, относясь к музыкантам, как к коммерческой пустышке — достаточно обворожительно улыбнуться, сверкнув зубами, чтобы завоевать любовь миллионов. Они все были идеально никакими напоказ. Им приходилось давать интервью, ловко лавируя среди идиотских и бессмысленных вопросов, балансируя на грани человеческого раздражения. В этом был главный недостаток славы: на публике тебе приходилось играть смешного и скромного гитариста Джорджа Харрисона, чтобы прийти домой и стать ласковым, сочувственным Джо, колой со льдом, поцелуями в нос и французским фильмом. Вспышки фотокамер в дневном свете прожигали насквозь, но все равно не видели внутри того, что все там прятали. Поглядывать на Ричарда среди десятков важных персон, гадая, заметят ли они, было опасной, но очень увлекательной игрой. Возможность водить журналистов за нос привлекала его тем, что эти писаки сразу же забывали, что им нужно, когда сталкивались со скрывавшимся за картоном и воском их имиджа. Они были красивой картинкой, пока им не надоело быть ей. Эти сумасшедшие девочки, кричащие на стадионах — зачем они уговаривали родителей купить им билет на концерт? Чем они хвастаются перед подругами? Скорее тем, что увидели, а не тем, что услышали. Перед толпами людей они — как звери в зоопарке. А наедине они просто Пол, Джон, Джордж и Ринго. Четыре парня, уставшие от бесконечных криков, поездок и нервотрепки конференций. Пол курил в окно, жевал пончики и матерился в гостиничных номерах, Джон ходил в халате и очках, пил двойной эспрессо, постоянно зевая, а Джордж витал в облаках, мечтая оказаться в другой стране. О, как было бы прекрасно оставить все, забрать Ринго и сорваться в Индию, целоваться в тени кипарисов, тонуть в трепете цветущих кустарников и плеске моря. Она казалась такой далёкой, когда с крыши студии открывался вид на Лондон, с его желтеющими парками, черными зонтиками и грустными лицами. Только Ринго принимал все, как данность, показывая ему, что можно наслаждаться тем, что происходит прямо перед тобой. Его подмигивания, ленивый смех, его рубашки, и кольца, и изумительное мастерство игры расцвечивали серый мир костюмов, дождевых облаков и холодного ветра. Загоревшись идеей, он тащил его через улицы и площади, где пахло жареными каштанами, кедровыми орешками, керосином и кофе, к особнякам, огороженным витыми решетками, в маленькие музыкальные магазинчики. Они натягивали на лица шарфы, чтобы остаться неузнанными, но глаза предпочитали не закрывать. «Нет ничего прекраснее небесно-голубых пятен на фоне молочной дымки мороси в закоулках Камдена», — думал Джордж, глядя на Ринго. Под зданием студии кричали фанатки, заметившие их наверху. Пол тянул Джона обратно. Харрисон бросил прощальный взгляд на чужие балконы и позвал Старра, углубившегося в свои размышления. Ринго думал о Джордже.

***

Джордж вышел из комнаты, скрипя половыми досками и сонно потирая глаза. Вчера Ринго сделал то, что делал обычно: украл его у мира, чтобы дать небольшую передышку от улегающейся суеты. Синоптики обещали хорошую погоду на целую неделю: то самое «индийское» лето, которое Джордж так ждал. Конечно, было бы неплохо провести его в Индии. Там, где никому нет дела до таких вещей, как что ты ешь на завтрак и кого водишь в кино по субботам. Но внеплановые отпуски вне Англии нужно согласовывать с Брайаном, а уехать в Корнуэльскую ночь, собрав минимум вещей, легко можно было сделать, только позвонив Макке и туманно намекнув на цель столь спешного и неожиданного отъезда. Стоя с телефонной трубкой в руках, он слышал замешательство в голосе друга, и улыбался, едва сдерживая хихиканье. В прохладе сентябрьской ночи, в звёздном небе над вокзалом, в тепле руки Ринго, которую можно было свободно держать в темноте купе, было что-то освобождающее. Что-то, чего даже Мумбаи, Агра и Ришикеш не могли дать. Потеряться в своей родной стране на пару дней, погрузиться в спокойствие под лучами тускнеющего солнца, найти свою душу в старании любимого человека. Каждая деталь путешествия была спланирована Ринго с заботой и тщательностью, и Джордж ценил это больше всего на свете. Домик, который Ринго арендовал для них, был настоящим райским уголком. Стены из белого кирпича, ставни оттенка чистой лазури, ротанговая мебель. На прикроватной тумбочке стоял хрустальный графин чистой воды. Харрисон налил себе стакан и вышел в прилегающий к спальне коридор, надеясь найти там парня, но нашел лишь ещё несколько комнат, пустующих по соседству. Внутри Рича не оказалось, так что Джордж решил пойти поискать его в саду. Проходя через комнаты, Харрисон замечал все больше деталей, которые выдавали хлопоты возлюбленного: раздвинутые шторы, впускающие в помещение солнце, его гитары, аккуратно расставленные вдоль стены гостиной, их любимые сигареты на журнальном столике. Если бы он знал способ возместить все, что сделал для него Старр, Харрисон бы последовал ему, не задумываясь. В мире не было вещи, которой он бы не пожертвовал ради него. Любить этого сильного и выносливого, но такого ранимого и чувственного человека — здесь и сейчас, без страха и преград — высший дар. Мир шептал ему — прими его. И Джордж его принимал. Мягкие потоки воздуха окружили его, как только он вышел на улицу. Ветер, ощутимый и густой, как зефир, окутывал верхушки тисов, пробирался под одежду гладкими ладонями. Опавшие листья раздувало по крыльцу, и они чертили на нем узоры крошащимися сухими уголками. Сперва Джордж не поверил своим глазам: в центре сада стояла беседка, к которой от ветвей деревьев тянулись ряды китайских фонариков, подвешенных над тропинками, подобно хэллоуинским тыквам. Он представил, как они будут светиться насыщенными оранжевыми пятнышками на полотне акварельных вечерних сумерек, и дух захватило только от предчувствия красоты, ещё не успевшей полностью раскрыться. На клумбах росли фуксии и флоксы, с моря, воркочущего где-то вдалеке, пахло водорослями, мокрым песком и прибоем. Воздух был кристально чист, и облака недоуменно брели по небосклону, ослепительно-яркому, оттенка бирюзы и искреннего смеха. Но вся красота природы меркла перед ним. Ринго суетился вокруг накрытого столика в беседке, перекладывая ложки с видом озабоченного эстета. Его нежно-голубая рубашка была расстегнута на две пуговицы, на запястье блестели циферблатом часы. Он придирчиво осматривал свое творение, его волосы ворошил ветер, и Джордж не мог оторвать от него глаз. Он любил его сейчас, сильнее, чем когда-либо, бормочущего под нос что-то неслышное, уверенного, что его никто не видит. Они не могли показывать свою любовь на публике. Им редко удавалось уединиться только чтобы сказать «люблю» или «спокойной ночи». Где-то под ключицами гудел рой медовых пчел, жаля сердце и оставляя жала. О, он скажет ему все за эти несколько дней, скажет тысячу и тысячу раз. Но слова всегда нужно подкреплять действиями. И, кажется, он знал, с чего начать. — Доброе утро! — Харрисон подошёл к столику и отодвинул стул, собираясь сесть. — О, Джордж! — Старр поднял глаза и улыбнулся. — Доброе утро. Извини, что не подождал, пока ты проснешься. Хотел сделать красивый завтрак, — он виновато поджал губы. — Нет, что ты, все в порядке, — поспешил уверить его Джордж. Он оглядел все, что приготовил для него Ринго, пытаясь подобрать нужные слова. — Это… Это восхитительно! И он не врал. Небольшой деревянный столик был накрыт белой скатертью в красную клетку, на который были расставлены белоснежные тарелки с тонкой кромкой позолоты; ломти ароматной спелой дыни, матово-желтые айвы, яркие пятна нектаринов, половинки инжира и горсти шелковицы. Натюрморт, из угла которого светят глаза гжельской росписи — искусство, поданное на блюдечке с голубой каёмочкой, в прямом смысле. Искусство, раскинувшееся перед тобой, ожидающее, когда ты нарушишь идеальную неподвижность пропорций и сочетаний, возьмёшь его в руки, присвоишь жертвоприношение на алтарь красоты, ты, единственный властвующий над этой тонкой магией. Ешь, молись, люби. Джордж окинул взглядом плывущие облака, рассыпавшиеся ангелами по осеннему небу. Все шло по плану.

***

Ринго обтирал очередную тарелку сухим полотенцем, когда услышал за спиной шаги Джорджа. Он повернулся к нему, улыбаясь, и быстро поцеловал в щеку, приподнимаясь на носочки. Прямо напротив раковины, вокруг которой крутился Ринго, ополаскивая чашки и складывая столовые приборы в ящик стола, было широко распахнуто окно. Занавеска из тонкого кружева взмывала к потолку, подхватываемая ветром, и опускалась вниз, трепеща, как дама, закруженная в вальсе. Такая простая картина — переливы прозрачной ткани, собирающейся в складки, путающейся, расправляющейся под волной влажного бриза — была такой невыносимо прекрасной, потому что могла закончиться в любой момент. Иногда в память врезаются такие незначительное вещи: случайные прохожий, мимолётный разговор, абзац в книге. Они как кружки, наполненные до краев — смыслом — перехлестывают, заливая немым ощущением бесконечности, остающимся в памяти. Эти воспоминания живы, пока кружки не пустеют, пока мы впитываем ласку прошлого. Джордж молчал. Ринго намыливал тарелки. Их мысли и чувства стали вдруг неважными перед изменчивым ликом времени, которое играло нитками вязаных кружев души, сплетая их в уникальный узор. Это мгновение запомнится на всю жизнь, поверь мне. Джордж подошел ближе к Ринго, преувеличенно медленно касаясь губами его шеи. Старр усмехнулся, уворачиваясь от поцелуев любовника, и продолжил натирать серебряные ложки. — Угадай, что я собираюсь сделать? — прошептал Джордж так низко, что, кажется, все звуки вокруг опустились на тон, становясь загадочнее и глуше. — Помочь мне помыть посуду? — невинно отшутился Ринго, едва заметно напрягаясь от ощущения чужих рук, ложащихся на его бедра. — А вот и нет, — сказал Харрисон, скользя пальцами вверх до талии Старра. — Я хочу тебя отблагодарить. И я сделаю это, — он выдержал небольшую паузу, поворачивая к себе барабанщика, — прямо сейчас. Джордж наклонился к Ринго, припадая к его полураскрытому от удивления рту, выбивая из груди быстрый вздох. Старр без колебаний ответил на почти хищнический поцелуй, подчиняясь уверенным движениям, не теряющим ни капли нежности подушечкам пальцев, бродящим по основанию шеи. Он прижался к нему почти незаметно, инстинктивно, ища защиты у податливой плоти — изгиб к изгибу, прилегая без единой щели, соединяясь в заведомо единое целое. Они целовались со всей страстью, на которую способны разморенные плотным завтраком и общей атмосферой утра тела, вспыхивая так быстро, будто бы воздух был напоен бензином, а не дыханием моря. Тела, мечтающие о покое, движимые жаждущими близости душами, голодными, изнывающими, потерявшими все основания для смирения. Джордж посасывал пухлые, мягкие губы Ринго, проникая языком в его горячий рот, вылизывая, влажно, пока не становилось тяжело дышать. Голова наполнилась дурманом, чем-то пьяным, что тянуло на дно и поднимало ввысь, Джордж юркнул губами к коже за ухом возлюбленного, прикусывая ее, оставляя липкие метки слюны, соли и сладости, одной рукой расстегивая пуговки на его рубашке, другой — перебирая прядки волос. Ричард, его Ричард, пах гвоздикой, розовым маслом и белым чаем. Его Ричард стягивал с него одежду, слепо тычась носом в ключицы и облизывая затвердевшие соски, глядя так, как мог только он, одновременно мученически и бесстыдно, своими бездонными, вязкими зрачками, радужками, чем-то изнутри, что стремилось предугадать, опередить, доставить удовольствие. Старр нетерпеливо мнется на полу, потираясь членом, напряжённым, вожделеющим, через ткань лёгких брюк о ногу Харрисона, пересекающим жестом выставленную между его разведённых колен, дрожит, с каждым движением пытаясь стать чуточку выше, дотянуться до губ, глаз, щек, ушей — горящих ровным шумовым фоном красного, обнять, поглотить целиком его член, получить желаемое, горячим шёпотом звучащие в голове. Джордж подаётся вперёд, прижимаясь пахом, чувствуя тесный, крепкий бугорок напротив собственной эрекции. Сердце обливается жаром в груди, мурашками от ветра по спине пробираясь вниз. Они снова целуются, порывисто и жадно, а полустоны собираются под потолком и вылетают в окно. Харрисон подхватывает Старра под бедра и усаживает на край раковины, снимая штаны вместе с нижним бельем, Ринго судорожно хватается руками за костлявые плечи, когда теплые, мозолистые пальцы касаются набухшего члена. Внизу живота будто качается сгустком нервов, эмоций, тянущихся ирисками детскими в недетской ситуации гласных маятник, стукаясь обо что-то, и что-то крутится, как юла, невероятно нежное, грязное, приятное. Одно движение от головки сжатой туго по стволу вниз — Ричард толкается в руку, едва не соскальзывая, Джордж удерживает его, сам кое-как стоя на ногах, на пол падает чашка, звеня остро фарфором. Даже если он не сможет вспомнить, как кусал его шею, как сжимал пальцами талию, пальцами этими же ласкал — внутри, снаружи, он запомнит звон расколотой чашки и высокий, жалобный стон, птицами, берёзами, чем-то зелено-голубым, наивным, незрелым разлетевшийся по просторам души. — Джо… Господи, Джо, — Ринго царапал ему спину, блуждая дыханием по шее вверх-вниз, — Джорджи, возьми меня. Отымей меня, Джо… Стой! Вот так, — Старр крепче вцепился в него, когда пальцы Харрисона проскользнули к анусу, надавливая подушечками. — В ящиках, был какой-то лосьон… он сой-ах-дёт, — на выдохе пробормотал Ринго. Джордж ухмыльнулся, залезая туда, пытаясь нащупать бутылек. — Интуиция тебя не подвела, — сказал он, открытая смазку. Ричард сглотнул, заерзав на месте, представляя, как Джордж будет трахать его своими искусными пальцами, и готов был кончить только от одной мысли о процессе, краснея, млея и мыча что-то приглушённое. Трение их тел, скользящие движения внутри — один палец, два, три — Ринго беспомощно скулил, насаживаясь, умоляя, задыхаясь. Занавеска ерошила волосы на затылке, на кухне пахло ягодами, мылом и сексом. «Джо — а-ах, да, да, да — пожалуйста, пожалу — агх!» Джордж резко подхватывает Ринго, проходя шаткой походкой пару шагов, и укладывает его на столешнице, входя одним движением. Они оба стонут резко и натянуто, вульгарно, но так чертовски возбуждающе. Харрисон толкается, ритмично, замедляясь и ускоряясь, в гладкие, горячие стенки, хаотично сужающиеся, смотрит в — напротив — расширяющиеся зрачки, будто это какая-нибудь чакра, и никакая Индия уже не нужна. На свете есть только Ричард, выгибающийся на столе, подталкивая его крепко сжатыми вокруг его спины ногами, вбирая полностью, до самого основания, пока бархатная головка не заденет чувствительную простату, доводя до немыслимо желанного экстаза. — Рич, Ричи, боже... Агх, — вскрикивает Джордж, вбиваясь в извивающиеся тело, будто подбрасываемое на неудобной поверхности стола, — Ричи, я сейчас… —Я люблю тебя, — стонет он в ответ высоко, чисто и пленительно, обхватывая его лицо ладонями, целуя куда-то в уголок губ, и Джордж кончает в пульсирующее отверстие, почти падая на Ринго, выпуская накопленное напряжение. Сотрясаясь в вяжущем тепле оргазма, он чувствует, как тот изливается ему на живот, и, выдыхая, выпускает из души нити, запутавшие узор: — Я люблю тебя. Ринго улыбается.

***

В доме тихо, неожиданно тихо, и слышно шум моря. Старр устало закатывает глаза, от болезненно сильной волны удовольствия почти мутит, и Джордж неясно маячит перед взором своими скулами и глазами цвета горячего шоколада. Харрисон вдыхает, пытаясь успокоиться, приглаживает взлохмаченные прядки, свои, чужие, с благодарной и ироничной целомудренностью целует в лоб. «Удивительно, — думает он, останавливая глаза на настенных часах, — а день ведь только начался». И Старр ворчит, советуя ему убраться из кухни, пока тот моет посуду и убирает разбитую чашку, а потом хихикает глупо и расслабленно, не пытаясь отмахнуться от помощи, и они просто пьют чай, его любимый, с кардамоном, медом и мятой. Разговорить особо не о чем, время течет лениво и медленно, не теряясь в житейских проблемах, так что они болтают о прекрасных мелочах, вроде мармеладных мишек, цветов и раскатов грома. Он узнает все вещи, которые делают Рича счастливым, он запишет их на листочке и повесит на холодильник, напоминая, что рутина не гасит солнце любви. Он и сам сможет рассказать обо всем, что составляет радость его будней, упоминая каждую деталь, даже если придется провести в разговорах всю неделю. Да, Джорджу нравилось много вещей. Но больше всего на свете он любил Индию, осень и Ринго.