friends

Минхо спокойно входит в участок, окидывая все взглядом. Не показывает внутреннего раздражения и беспокойства, гнева, что прямо сейчас плещется где-то внутри него, заставляя жевалки заходиться и вену на шее вздуваться. Вглядывается в коридорах в чужие лица и надеется на лучшее, а именно на то, что сможет среди них увидеть то самое, но только разочаровывается. Проходит к столу и спрашивает у сидящего полицейского. Тот лишь указывает в сторону камер и просит подождать. Минхо смотрит в сторону решетки и видит знакомую фигуру, что сидит на холодном полу, оперевшись спиной о скамейку и откинувшись на нее головой. Глаза младшего прикрыты, а сам по себе он весь скукожился и свернулся в клубок, подтянув ноги к груди и попытавшись их спрятать в пуховик — на улице зима и в участке явно не топят. Хочется то ли обнять такого маленького тонсена, то ли хорошенько въебать ему за то, что заставил волноваться и вставать посреди ночи с теплой постели и мчаться на другой конец города. И все же второй вариант побеждает. Так что когда Джисона выводят, то первым же делом Минхо дает ему сильный подзатыльник, отчего юноша дергается в сторону и пытается устоять на ногах. Мент на такой акт насилия внимания не обращает, только широко улыбается и отходит в сторону, словно радуясь. Джисон же поднимает взгляд исподлобья. В нем нет ни капли раскаяния или жалости, только уже давно привычное отвращение и постоянная боль. Губы искривлены и поджаты, а брови сведены к переносице. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает Хан, практически шипит подобно змее, явно показывая, что не рад видеть своего хена. — Твоя мать позвонила, попросила забрать тебя. Джисон хмыкает и пихает плечом Минхо, устремляясь к выходу. Ли идет следом, подмечая, как младший хромает на одну ногу, но старается не подавать вида, дабы казаться самодостаточным и холодным в его глазах. Это не вызывает ничего кроме усмешки. Джисон громко хлопает дверью, когда садится на переднее сидение. Включает печку и отворачивается в сторону окна, не желая смотреть на Минхо. Тот только цокает и заводит машину, отъезжая от участка. Он мельком смотрит на время, подмечая, что оно близится к пяти часам утра, и думает о том, что эта ночка явно была тяжелой для него и всей семьи Хана. А все из-за одного подростка с внезапно проявившимся юношеским максимализмом и шилом в одном месте. Ведь до этого момента Джисон всегда был послушным ребенком и хорошим мальчиком, который возвращался домой четко к одиннадцати и не встревал в конфликты. Джисон был примерным ребенком для своих родителей до того момента, пока не сбежал ночью из дома, угнал вместе с другом машину его родителей и ввязался в драку. Для Минхо он перестал быть милым малышом намного раньше, просто знать об этом никому не стоило. И все же, даже Ли приходится признать, что вот он — тот самый переломный момент, который показывает весь происходящий пиздец в треснутом сознании Джисона. — Можешь не довозить меня до дома. — тихо произносит Хан, вырисовывая узоры на запотевшем окне. — Чтобы ты нажрался паленым спиртом в первом же кабаке и попал в больницу? — кидает на него строгий взгляд Минхо, а затем вновь возвращает на дорогу. Снегопад усилился, и проехать по центральной становилось сложнее, так что дорога окольными путями занимала чуть больше времени. Минхо в некой степени был рад этому, ведь мог провести чуть больше времени, пытаясь все же понять чужую логику. Ведь Джисон действительно совершенно неконфликтный и спокойный, испытывает панику из-за большого скопления людей и предпочитает домашний уют громким тусовкам. Никогда не употреблял большое количество алкоголя и не имел вредных привычек, но сейчас от него несет как от паровоза крепкими сигаретами, потому что менты повязали всю компанию на одной из стоянок, где молодежь часто устраивалась в своих тачках; где нередко место было наркотикам, алкоголю и громкой музыке, незнакомым лицам и разного рода связям. Возникало слишком много вопросов, и один из них — почему шея надломленного изнутри Джисона покрыта засосами и укусами? Минхо не ревнует, ведь они уже давно не в тех отношениях, когда имеют право хотя бы на маленькие частички друг друга. Впрочем, они никогда и не были в таких отношениях. Они просто друзья, как всегда говорил Минхо и именно это имел в виду. “Что ж он за друг тебе такой, что ты его к стене прижать хочешь?” — спросил как-то Феликс, выпуская кольца из дыма. “Даже больше скажу — прижал” — хотелось тогда ответить Минхо, но он сдержался. Ведь вид раскрасневшегося Джисона, чей лоб покрылся испариной, а из приоткрытого рта доносились сладкие стоны, останется только с ним. Как фантазия, с которой ни с кем не готов делиться. Вот у Ли вместо фантазии любимое воспоминание о том, как Хан откидывал шею и просил придушить себя, пока терся промежностью о бедро Минхо, что устроилось между его ног. И Минхо придушил тогда, потому что Джисон слишком нуждающийся и чувствительный до эмоционального воздействия, грязных слов и похвалы. Это заставляет внутреннего доминанта радоваться, потому что младший такой отзывчивый и может бесстыдно кончить, так и не прикоснувшись к себе, от одних слов и легкого фроттажа. Так что сложно понять, в какой степени вы друзья, когда не только член, но и сердце как-то реагирует на Джисона, по крайней мере раньше — точно заходилось как сумасшедшее при виде младшего. Сейчас, после всего того, что случилось, сложно понять реакцию тупого органа, боль как-то смешалась со странными метаниями. Поэтому в итоге остается только привычка и тупая боль от нахождения далеко. Минхо совсем немного хочется свернуть Хану шею и спросить, какого хуя он весь в засосах, но виду не подает, потому что гордый. Если бы Ли был немного более наивным, то подумал бы, что Джисон специально загремел в ментовку, лишь бы только привлечь его внимание. Но знает он тонсена уже долгое время, чтобы понять, что тому, откровенно говоря, похуй и что у его изломанной от эмоциональных качелей души есть много страхов, один из которых — быть приставучим. В один момент, во время дружеских отношений, у него возникло это чувство, так что быть далеко к близкому человеку казалось более нормальным, чем постоянно общаться. Да, Минхо мудак, и он не обращал на это внимание, считая, что таким образом можно держать юношу в узде. Да, Минхо манипулировал Джисоном, как только узнал про страх того, что юноши слишком много в жизни возлюбленного. И да, этот страх возник из-за него. Но Минхо уже пережил все этапы их “разрыва”, так что ему как-то фиолетово до ран в душе Хана, который теперь по странному стечению обстоятельств сидел в его машине на соседнем сидении. — Даже не поблагодаришь? Ладно, на самом деле Минхо было дело.. Джисон даже не смотрит на него, только продолжает упрямо пялиться в окно и не сдвигается с места. Это раздражает, и Минхо делает тяжелый вздох, прежде чем свернуть с главной дороги и остановить машину, включив аварийку. Только тогда Хан вздрагивает и садится прямо, спрашивая о причине остановки, и продолжает смотреть на хена злобным зверьком. Джисон всегда был слишком эмоциональным до определенного момента, сейчас же не скупится лишь на гнев и безразличие. — Джисон, не веди себя как ебаный ребенок, — повышает голос Ли, смотря в глаза напротив, — твои родители вытащили меня посреди ночи из теплой постели и попросили поехать за тобой на другой конец этого блядского города, чтобы достать твою чертову мелкую задницу из участка, потому что кое-кто внезапно захотел приключений и острых ощущений. Минхо уже второй раз за день срывается на Джисоне, который, услышав такие слова, немного сжимается на соседнем кресле. — И что за хуйня у тебя на шее? — Ревнуешь? — скалится Хан. — Не обольщайся. Пусть Джисон и хорошо скрывает эмоции, но Ли замечает, как тот поджимает губы и вновь отворачивается к окну. Даже если бы Минхо и хотел вернуть все, то у него никогда бы не получилось. Страсть, возникшая с яркой искрой, еще с самого знакомства не предвещала ничего хорошего. Просто не сошлись характерами, ведь Джисон был очень искренний и солнечный, самый настоящий и искренний в своих эмоциях, что заряжал энергией и не требовал многого взамен. А Минхо не готов был к чему-то серьезному, постоянно пропадал и забыл о “друге”, то и дело перебираясь девушками и парнями на одну ночь. Не состоял в отношениях с тонсеном, но и не мог отпустить от себя, постоянно удерживая рядом, словно собаку, что возвращалась к хозяину, радостно виляя хвостом даже тогда, когда ее били. Это следовало прекратить. Джисон пытался это остановить, ведь такие отношения не были нормальными, здоровыми и не вели к чему-то хорошему. Просто Минхо слишком слабый, чтобы отпустить, как бы сильно не пытался делать вид, что ему похуй (даже перед самим собой). Практически год, счастливое время из которого можно округлить в пару месяцев, пока в остальное время Минхо бегал от обязательств и самого себя, тешась тем, что рядом с ним находится такой удивительный и прекрасный человек, зависимый от него. Джисон же вспоминал радостные моменты, когда ему показывали луну, признавались в любви и глубоко целовали, прижимая к стене. Он плакал в подушку, потому что его неделями мог игнорировать Минхо, а затем говорить, что младший ждет многого. Что Минхо не может выдавливать из себя эмоции, лишь бы один Хан был счастлив. Что Джисон с самого начала видел, что из себя представляет старший. Как итог — болезненная зависимость, эмоциональные качели и разбитый Джисон, который для того, чтобы поговорить с друзьями, должен переступить через барьер под названием “я же могу их заебать своим существованием”. И Минхо больно. Ему правда больно, ведь, каким бы мудаком по отношению к Джисону он ни был, хотелось уметь проявлять настоящие чувства. Возможно, если бы он признал, что это по-настоящему, а не играл в свои ебаные игры, радуясь тому, как ломает Хана, то все было бы в порядке. Будь он сам нормальным. Они бы могли сидеть долгими часами на кровати и слушать музыку, держаться за руки и целоваться до тех пор, пока губы не опухли бы (или чем там еще занимаются нормальные парочки). Минхо не вел бы себя как токсичный ублюдок и не рушил бы Джисона, который сам со временем стал не лучше. — Я ухожу в армию, — говорит старший. В реальности же время близится к шести, наступает рассвет и солнечные лучи красиво поблескивают на снегу. Джисон просидел несколько часов в отделении местной полиции за драку и был отпущен только благодаря взятке, которую так любезно внес Минхо. Ли думает, что то, что он сейчас делает, — первое и последнее, что он может сделать для младшего. В горле встает ком, и больше нет сил строить из себя гордого уебка. На глаза наворачивается влага, и приходится откинуть голову назад, проводя ладонями по лицу, лишь бы только Джисон не заметил слезы и раскрасневшиеся щеки. Минхо незаметно стирает рукавом толстовки слезы с щек и делает глубокие вздохи. Джисон взгляда не отрывает. Смотрит пытливо, и у самого на глазах видна влага. От этого у Ли сердце сжимается только сильнее, потому что этот ребенок и так пролил из-за него много слез и пережил большое количество одиноких истерик. За которые потом постоянно извинялся, ведь: “Ты не понимаешь, Минхо, это я виноват. Блять, почему я такой эмоциональный, черт, прости, я обещаю, что больше так не буду. Только будь рядом, пожалуйста” — когда под конец голос уже срывался и юноша обычно опускался на корточки, обнимая себя и давясь слезами. — Когда? — все же спрашивает Хан. — Еще пару дней. Минхо больше не стирает влагу со щек, но и не всхлипывает, слезы катятся сами по себе и оставляют неприятные следы на коже. А в голове только мысль о том, что даже сейчас он ставит свои эмоции в приоритет и давит на младшего. Потому что Джисон перегибается через коробку передач и обнимает так крепко, что еще чуть-чуть — и ребра Ли наверняка бы треснули от нажима. — Прости меня, — впервые за все время искренне извиняется Минхо. — Все в порядке, — Хан в очередной раз извиняется, ведь сам чувствует вину за то, что произошло этой ночью, — просто мы не были предназначены друг другу, не сошлись характерами. Даже сейчас в Джисоне виднеется это самое — что-то детское, что-то невинное и такое искреннее. Такое красивое и теплое. Банальное “не сошлись характерами” больно бьет под дых. Парни сидят так еще некоторое время, а затем Минхо заводит машину, ведь он обязан доставить младшего домой. Дорога кажется слишком длинной, и Ли все же не отказывает себе в слабости и берет Джисона за руку в последний раз, сжимая в своей ладони и выводя на ней круги кончиками пальцев. Старается запомнить эти прикосновения, ведь оба понимают, что эта встреча последняя, словно негласное правило — после этого никогда не пересекутся. Потому что устали причинять друг другу боль. Как только машина подъезжает к чужому дому, то у ворот стоят родители Хана. Отец смотрит с недовольством, но выглядит намного спокойнее, чем мать. Как только оба парня выходят из машины, то она принимается ругать Джисона, то и дело дергая его за плечо и причитая. Она благодарит Минхо и затаскивает младшего в дом. Прежде чем дверь захлопнется, тонсен кидает взгляд на своего старшего в последний раз. Армия вправит мозги Минхо, а психолог Джисону. Не сошлись характерами. Ну да, конечно.