По-дурацки

У Альфреда была проблема, серьёзная и постыдная, как аниме-фигурка в заднице. Он влюбился в игрового персонажа. Нет-нет, он прекрасно знал, что для того симуляторы свиданий и создаются. Ты привязываешься к герою, общаешься с ним, тратишь свои кровные на донат… Это всё ему было прекрасно знакомо, даже несмотря на то, что отомэ-игр он до этого в жизни не держал. Для них, в конце концов, даже несмотря на гордое звание геймера, его круг знакомств был значительно шире его же правой руки. Но Кику был неумолим, и, видимо, пробудил свой спящий ген рекламщика, а потому игра была куплена, запущена, а через десять минут геймплея отправлена в долгий-долгий ящик. Действий маловато, кровищи никакой, пришельцев не видать… В школьную жизнь он успешно мог бы поиграть и в реальности, спасибо большое. И видимо, к тому моменту, как Альфред, окончательно загрызенный совестью, достал игру вновь, с ней наверняка успело произойти удивительное джуманджи-превращение, потому что буквально через минуту на экране появился ОН. «Очаровашка» — подумал тогда Джонс, жуя будерброд и лениво кликая диалоги свободной рукой. Высокий и широкий, словно шкаф, он каким-то непонятным образом моментально удовлетворил все Альфредовы критерии красоты, даже те, о которых он и вовсе не подозревал. Немного пухленький, с нереалистичными, но оттого не менее красивыми оленьими глазами. Тогда это, конечно, вовсе не было любовью, вы не подумайте. Джонс бы с удовольствием прикупил плакатик, чтобы время от времени тешить взор чудесными формами и напитываться гейской энергией, но не более того. А когда персонаж впервые заговорил, первой эмоцией Альфреда была досада. Восхищение его внешностью тут же уступило раздражению его же характером, а первый их разговор и вовсе закончился жарким конфликтом, когда парень яростно кликал мышкой на самые грубые опции диалога. Высокомерный кусок дерьма, созданный для сопливых девочек, мечтающих о вечно бухом мудаке-муже — раздражённо думал он, дёргая ногой. И конечно, Альфред Джонс не был бы Альфредом Джонсом, если бы тут же, хватаясь за ущемлённое самолюбие, торжественно не поклялся втоптать мерзкого русского в грязь. И выебать. До кучи. Имя персонажа он узнал раза в два позже его национальности, и смог только иронично приподнять бровь. Иван, серьёзно? Разработчики били наверняка, чтобы никто и забыть не смел о том, как они оригинальны со своим парнем-иностранцем? Сам Альфред, впрочем, имел имя словно у престарелого дворецкого, не ему жаловаться на чью-то там оригинальность. Вот так оно как-то и началось. Игра с горем пополам нашла ключик к вниманию Джонса, если не через сердце, так через необъятное самолюбие. И каждый раз только звенел последний звонок, он вежливо откалывался от шумной компании товарищей и мчался домой, к компьютеру. К Ивану. Сюжетом игра не блистала. Разговариваешь, копаешься в душах персонажей, не имеешь ни малейшей возможности разнести голову зомби. Одно слово — школа, а в переводе — уныние. Ветка Ивана шла дальше и дальше. Школьная обыденность персонажей попеременно разбавлялась то пьянками, то фестивалями, то пьянками на фестивалях. Сюжет обещал торжественно закончиться школьным балом, что Альфред посчитал простотой, граничащей с пошлостью. Но дело двигалось. Джонс лениво проматывал диалоги сторонних персонажей, и всё сильнее увязал в общении с Иваном. Он был умным, холодным и колючим, как кактус, но постепенно стало очевидно, что за этой непритязательной пеленой кроется что-то… Ну, стоящее. Как жемчужина в ошмётках моллюска. Это всё ещё ничуть не напоминало любовь, но зайдя на фанатские форумы, Альфред не почувствовал к ним ничего, кроме отвращения. Как они, эти жалкие люди, кликающие по мышке жирными от разогретой пиццы пальцами, смеют хотя бы говорить об Иване? Считать, что смеют стоять рядом с ним? Развивать эту чёртову романтику? Мысль о том, что Ваня точно так же улыбается тысячам других игроков, бесила его. Он, не выдержав, обозвал персонажа грязной шлюшкой, близко поднеся к экрану лицо, но тут же рассмеялся над собой. Он ещё не настолько сошёл с ума, не правда ли? И всё же, Ваня был только, исключительно его. И точка. И постепенно раковина открывалась. Выяснилось, что у него и впрямь милая улыбка, когда та не является инструментом запугивания. Выяснилось, что он стесняется своей небольшой полноты, и теребит конец шарфа, когда нервничает. Выяснилось, наконец, что ему так сильно не хватает людей. Альфред был героем, помогать людям — его долг, глупый и выдуманный, но оттого не менее значимый. И поэтому в этот момент он поклялся вновь, уже не помня даже, что этот раз — второй. Помочь. И если бы вы спросили, было ли это любовью, то Альфред лишь рассмеялся бы вам в лицо. «Конечно, нет». Но подушку-обнимашку, стиснув зубы от нещадных цен, он всё-таки заказал. Вскоре они с Иваном впервые поцеловались. Альфред тогда совершенно по-дурацки сидел, забравшись с ногами в компьютерное кресло, и тихонько покачивался со счастливой улыбкой до ушей. По-дурацки, невероятно по-дурацки. Альфред, сам того не заметив, начал смотреть на реальный мир, как на помеху их общению. Сотни людей, шумных, глупых, раздражающих и тянущих время, которое он мог бы провести с ним. За удивительно короткий срок Джонс сумел образовать свою собственную социальную ракушку, из которой вылезал лишь для того, чтобы огрызнуться очередному навязчивому знакомому. Одноклассники только крутили у виска пальцем, полагая, что и этот странный период скоро пройдёт. В глубине души Джонс надеялся на это тоже. Тот факт, что обычная повседневная жизнь песком ускользает сквозь пальцы, пугал его, но эти мысли быстро уступали более важным вещам. Лишь одной вещи, если быть точным. Они переспали. Альфред жадно всматривался в экран, делал скриншоты, как умалишённый и, чёрт побери, действительно дрочил на него, этого чудесного белокурого ангела, заглядывающего в его глаза своими, фиалковыми. И это стало частью его искажённой обыденности — ублажать себя, думая о том, как милый Ванечка неуверенно обнимает его за талию, смущённо краснеет. И негромко стонет тянучее «Альфред», когда тот вбивается в него со всех сил. Это не было любовью, вовсе нет, но Альфред утверждал бы обратное. Он бы часами расписывал эту несуществующую любовь, свою безграничную преданность. И никогда бы не признал, как она напоминает зависимость. И вот, школьный бал. Ваня такой красивый в своём светлом костюме, а Джонс — с трёхдневной щетиной и красными от компьютера глазами. Они счастливы, так счастливы этому счастливому концу, так упиваются своим романтическим триумфом, что Альфред почти не думает «А что дальше?». И когда экран гаснет, а на тёмном фоне мчатся полоски титров, он только смотрит на них в недоумении, словно не понимает, что это — конец. Нужно встать с кресла, прикрепить к лицу сверкающую улыбку, которой так требует реальность, и закрыть эту чересчур странную страницу его жизни. Навсегда. Эта мысль медленно приводит его в ужас. Он наводит курсор на кнопку мерзейшего розового цвета и, словно не отдавая себе отчёта, начинает игру заново. Чтобы увидеть Ивана снова. Просто увидеть, не проходить игру вновь, вы не подумайте. Он ещё не настолько сошёл с ума… не правда ли? Нет, не такого. Альфред пройдёт лишь часть, просто чтобы отринуть эту ненужную чёрствость, чтобы увидеть Ваню таким, каким тот для него стал… Альфред прошёл игру ещё два раза и окончательно понял, что нездоров. Он перестал следить за собой, перестал общаться с людьми, а на занятиях, на которые его заставили ходить, думал только о нём, о нём одном. Весь остальной мир, за пределами мерцающего экрана и измятой подушки, будто бы посерел, потерял свою значимость. Ну и плевать, не правда ли? Плевать.

***

Очнувшись, Альфред первым делом потёр лоб, проверяя его на ставшие привычными квадратики — следы от клавиатуры. Отключаться прямо за столом было ужасно плохой привычкой, но он уже успел привыкнуть и к ней, и к её вечными друзьями — болями в шее. Их, однако, там не было. Джонс внезапно обнаружил себя лежащим прямо на асфальте и в недоумении оглянулся, щурясь от слишком яркого света улицы. Место — небольшой скверик — выглядело смутно знакомо, но он явно никогда не бывал здесь раньше. Взгляд наткнулся на широкие клумбы тюльпанов, уже знакомых так явно, практически до боли. Они всегда казались Джонсу уродливыми. — Альфред? — раздался высокий, мягкий голос, наполненный искренней тревогой, — Всё в порядке? Что произошло? Мне вызвать «скорую»? Джонс обернулся и замер, в неверии смотря перед собой. Иван (а это был точно, безо всяких сомнений, он) говорил что-то своим невероятным, удивительным голосом, но Альфред уже не различал слов. Он осторожно дотронулся до бледной руки — тёплой, настоящей, и почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Глупость. Ему нечего оплакивать. Не мир же, что он не ценил и не жизнь, которая ничего не стоила? Альфред заглянул в эти до глупости нереалистичные фиолетовые глаза и неровно, словно через силу, улыбнулся. Не себя же самого?