l'odeur de l'alcool

Я вошёл в его комнату. Полнейший дубак. Оба окна нараспашку. Уверен, что он пытался выветрить этот ужасный запах сигарет и перегара, который уже несколько лет живёт в этой квартире. Я подошёл к идеально заправленной постели, не смея оставить на ней лишних складок, дотронулся до столь родного одеяла. Мы часто напивались вместе, а после ложились спать, пока тёплый кусок ткани пропитывался въедливым запахом. Мне становилось до безумия весело, когда на утро он откидывал пододеяльник подальше от себя, лишь бы не вдыхать это, а я притягивал его к себе, зарываясь в ещё не остывшее покрывало. Он фыркал и тут же поднимался, отправляясь в ванну. Было трудно сдержаться, и я всё же улёгся на кровать, сминая к чертям этот порядок, и носом утыкаясь во всю палитру этой срамоты. Он так и не перестал курить эти блядские сигареты. Он никогда бы не смог их бросить. До недавнего времени. Немая слеза скатилась по моей щеке, падая непонятно куда. Я мог бы вечно лежать на этой кровати. Врасти в перины. Приклеиться к доскам. Лишь бы не покидать это место. Повернул голову в сторону стола. Его идеальный порядок. Всегда хотелось раскидать все эти пергаменты, тюбики, перья. Разлить чернила и знатно потаскать всё это в них. А после получить пару тяжёлых ударов и кучу оскорблений в свой адрес. Всегда хотелось. Но не сейчас. Кое-как поднявшись, я всё же прошёл к дубовой столешнице. Недавние заметки оставались нетронутыми. Так и висели, приклеенными к стене. И все на французском. Он ненавидел писать их на своём родном. Ему вечно казалось, что кто-то сможет прочитать, украсть их. И несмотря на то, что если кому-то понадобится, то перевести с французского не так трудно, он всё равно не изменял своим принципам. Почерк немного скакал, но оттого был ещё более родным и восхитительным. Я не знал и до сих пор не знаю французского, поэтому даже для меня всё это остаётся загадкой. Мне не хотелось лезть в его личное. Я никогда не горел желанием залезть и перерыть всё его нутро. Мне хватало поверхностного знания. Я просто был уверен в своих предположениях и не желал замечать что-то ещё. Я мог бы предотвратить всё, но не сумел. Я просто жалок. Одинок и жалок. Он был моим лучиком света во тьме, моим спасательным кругом в огромном и бескрайнем океане, но я потерял его. Навсегда. Вот она — несправедливость жизни. Ты отдаёшь ей все по максимуму, а она отбирает последнее. Часы показывали без пяти семь. Пора. Я закрыл дверь, смотря на неё и зная, что больше не смогу сюда вернуться. Эта комната навсегда утеряна, и лишь воспоминания этих рук, сухих губ и столь родных волос навсегда останутся отпечатками в моей голове и моём теле. Люди. Я смотрю на них свысока. Я ненавижу всех их, зная, что они ничего мне не сделали, но все равно ненавижу. Такие счастливые: знают куда идут; к кому идут; зачем идут. Я растерял эти ответы. Безвозвратно. Мои всегда растрёпанные волосы развеваются от весеннего ветра. Порывы воздуха врываются под одежду, пуская рой мурашек по всему телу и заставляя неприятно морщиться. Я достаю ненавистную сигарету, моментально закуриваю. Гарь обволакивает моё горло, заставляя кашлять. Не могу. Выкидываю наполовину недокуренную. Больше не могу. Я поднимаю руку. Ровно семь. Нужное время. Судорожный вздох. Ничего не чувствую. Необъятная пустота, завладевающая каждым уголком моего тела, засела во мне, даже не пытаясь найти выход. Блядские люди. Улыбаются и смеются. Я желаю всем смерти. Чтобы больше никто в этом мире не улыбнулся. Чтобы мерзкие улыбки навсегда пропали с их ужасных лиц. Умрите. Я делаю шаг. Последний шаг в своей жизни. Порыв воздуха врывается в мои лёгкие, заставляя раскинуть руки в свободном падении. Земля нарочито быстро приближается к моему лицу. Ещё чуть-чуть. Ещё совсем немного и мы встретимся. Мгновенье, и я буду с тобой, мой Том.