Храню для Тебя

      Дин спал неспокойно… Зарубцевавшийся красный переплёт на руках и бёдрах не позволял принять удобную позу. Руки всё время нужно было держать так, чтобы не касаться кожи на боках, иначе жжёт и печёт очень. А повреждённые бёдра нужно было раздвигать, чтобы не касались друг друга. С болью развернувшись на спину, он открыл глаза, уставившись в потресканый потолок. Отца рядом не было, но по звукам, что доносились из кухни, можно было понять его место расположения. Дин сел… И моментально боль в его растянутом анусе выдала в воспоминания всё происходившее вчера. Сложив руки на согнутых коленях, Дин спрятал в локтях лицо… Так нехорошо и противно отзывалось внутри, как любимый позволял себе обращаться с ним. Ущемлённое самолюбие подсказывало, сказать отцу, что так Дин не согласен, так не хочет, что ему нужно быть любимым и чувствовать это. Но… То самое, неизвестное ему чувство внутри говорило, что так и есть. Что-то тревожно кричало, глубоко в израненной душе, что любовь, которой папа окутал его изначально, никуда не пропала. Что такие чувства не исчезают так просто, не исчезают даже тогда, когда кто-то намеренно пытается убить их — это невозможно. И представить, что их не было изначально, тоже невозможно — не мог отец так цинично изображать это светлое состояние души… Да и незачем. Обдумывая всё это, Дин приходил к единственному логическому выводу — отец это скрыл. Такое, Джон точно умеет. Но зачем? Этого сын не мог и предположить. Поэтому, вдохновлённый собственными мыслями, он решил, что рано или поздно дождётся подтверждения таким выводам. И решил, что останется с отцом, чего бы это ни стоило ему. Ведь… Он не знает причин такого поведения папы, и никто не говорил, что отцу легче в этом случае, чем самому Дину. Сын уверен, если чувства, что проявил отец тогда, существуют, то Джону труднее намного… — Эй… — голос Джона, который показался из дверного проёма, заставил поднять на него лицо. — Уже восемь, — посмотрев время на своём запястьи, уведомил отец. Он стоит в чёрной футболке и джинсах, а значит, проснулся часа два тому назад. — Восемь?.. Я… Слишком долго спал. Простите меня, хозяин. Отец кивнул снисходительно. — Я не ожидал от тебя раннего подъёма. Мы переутомили вчера твой организм. Это ничего. Ты привыкнешь скоро. Джон сказал это так, словно он говорил об обыденных вещах. Будто это абсолютно нормально, что его сын должен привыкнуть к такому… — Я… — Дин хотел было возразить, но быстро опомнился и замолчал вовремя. — Что? — отец настороженно поднял подбородок. — Ничего. Я… Буду стараться. — сдавленно и тихо выговорил он и захлопал быстро ресницами, чтобы просушить скопившиеся на них слёзы. Охотник подошёл к сыну и сел рядом на диван. — Хорошо… — он обхватил пальцами скулы сына и повернул к себе его лицо. — Больше не нарушай правила, сын. Их не много. Или тебе понравилось наказание? — Мне… Понравилось, что Вы были рядом, хозяин. Отец самодовольно ухмыльнулся такому ответу. — Несмотря на то, что тебе пришлось терпеть, ты рад, что я был рядом? — Да, отец. — Дин ответил открыто, преданно и измученно глядя в глаза. — А это тебе тоже нравится? — Джон отнял руку от его лица и, отбросив одеяло, с нажимом прошёлся пальцами по оставленным на его коже следам. — Вс-с! М-м! Повреждённые участки тела обожгло болью… Но сын быстро перевёл ход мыслей в направлении того, что отец касается его сейчас руками… Он задвинул на задний план понимание, как именно папа касается его, что он причиняет страдания, и оставил в сознании только то, что это так. Отец касается его своими руками… Его, непослушного, недостойного сына. Несмотря на все его осечки и оплошности, несмотря на неправильное поведение, отец не отнял у него радость чувствовать его прикосновения. Развернув сына поперёк постели, отец толкнул его ладонью в грудь, кивком указав лечь и расставил широко его ноги. — Обними руками колени и подтяни к груди, — тихо и чётко скомандовал Джон. Опасаясь новой боли, сын сделал всё немедленно, стараясь абстрагироваться от неловкости и стыда, в такой открытой позе. Но получалось плохо и Дин часто дышал от накатывающих волнами переживаний. Отец развёл руками его колени и склонился, чтобы оценить состояние перетруженной вчера попы… Края растянутой им дырочки были всё ещё покрасневшими и припухшими, и сын всё ещё не мог плотно сжаться. Мышцы входа в его тело были расслаблены и внутрь свободно вошёл бы сейчас один палец, настолько Дин был открытый после вчерашнего. — М-х-м… Не справившись с унижением, Дин повернулся на бок и накрылся с головой одеялом. Свернувшись в клубочек, он обнял себя руками, стараясь проглатывать слёзы и не плакать вслух. Да, он решил идти за отцом, куда бы это ни привело его, но… Дин даже не представлял себе, насколько это трудно. И сын не имел понятия, насколько реальными были слова Джона о том, что все его «игрушки» ломаются. Дин старался как можно тише шмыгать носом и всхлипывать, ожидая, когда отец разозлится и назначит ему новое наказание, может быть даже хуже вчерашнего. Он проклинал себя за слабость, съедал себя сам, за не бесконечное терпение, думая о том, что теперь отец точно не захочет терпеть даже его присутствие рядом с собой. От того, что сделал сын, Джон отвернулся резко… Как будто от полыхнувшего в лицо огня — отвернулся. Встав, отец подошёл к окну. Он отодвинул старую, бывшую когда-то белой занавеску и, сложив руки на груди, невидящим взглядом уставился на то, как садится в машину соседка, собираясь куда-то. Пылающая боль его сына прожгла сейчас все замки, на которые он надеялся, закрываясь от самого же себя… Эта боль фонила от Дина, впиваясь отцу стигматой ржавой, жгущей где-то под левой лопаткой, и ощущалась почти физически. Хотелось душу из себя вынуть, вывернуть её на изнанку и никогда больше не засунуть её обратно… Чтобы не чувствовать этот поток боли, и своей, и его, что льётся в проклятую душу сейчас расплавленным пластиком. Отцу хочется закричать, отчаянно и истошно… Чтобы вернуть себя в реальность. Но вечно присутствующее его сознание, словно насмешку, выдаёт мысль, что это теперь его реальность. Трезвое, даже в пьяном состоянии тела, сознание говорит, что он на самом деле пытается сравнять сына с теми, кто на самом деле заслуживали всего, что творил с ними Джон. Что пытается приравнять своё невинное дитя к этим грязным потаскухам. И даже чётко зная причину такого поступка и хорошо представляя возможные последствия свободы его чувств, Джон Винчестер не принимает всё это в своё оправдание и не прощает себя. Слабое утешение приносит лишь мысль, что всё закончится для него заключением в аду, чего, как думает отец, он заслужил, как никто другой. Слёзы облегчили и притушили немного воспалённые эмоции и Дин начал понимать, что отец не трогает его. Что отец не срывает грубо одеяло, не говорит, что мужчины не плачут, не напоминает, что он просто дырка и даже не упрекает за такой выкид. Это настораживает. Со страхом, сам не понимая чего, Дин решается и опускает одеяло до плеч, осторожно осматриваясь вокруг. И видит отца у окна. Видит, что он стоит спиной к нему, и кажется словно застывшим… Кажется, папа не дышит даже. Сын боится узнать, что там решил или придумал отец… Но такая неизвестность пугает его ещё больше. Вчера Дин радовался, что папа проявляет эмоции, чувства, пусть даже нехорошие, а сегодня… Дин не хочет снова его молчания. Со стоном боли снова сев, сын опирается на пол ступнями и… Под грузом обиды и боли вины ссутулившись, встаёт на колени и руки, тихо направляясь к отцу. Джон, конечно, услышал, что к нему приблизились… Но даже не шелохнулся, оставаясь нерушимой скалой, чем и являлся всегда для сына. Боковым зрением он видел и знал, как подбирался к нему Дин, и это тоже прошивало сердце охотника раскалённой и ржавой иглой, нашивая на беспокойное сердце всё новые раны, гангрены. На каком-то бессознательном уровне чувствуя, что сейчас можно позволить себе, Дин потёрся щекой сбоку о колено отца и склонил низко голову: — Папочка… Заставив себя повернуться лицом, отец долго смотрел, на обнажённое дитя у своих ног, не говоря ни слова и пытаясь не допустить к сознанию то, что сейчас хотелось сделать на самом деле. Хотелось обнять, приласкать, осторожно и нежно, целовать долго и любяще… Хотелось, подобно птице феникс, залечить его раны своими слезами. Но отец вновь проявил навыки полученные на человеческой войне — во Вьетнаме, чтобы не пустить прахом охоту всей жизни и, чтобы у этих желаний была надежда на будущее. Джон стоял и молчал. Он не мог сейчас ударить сына, как нужно для соблюдения его плана, и не мог открыться ему, как нужно для них обоих. Он бился с собственным я, за небольшой компромисс: Опустив руки вдоль бёдер, отец раскрыл ладони, выказывая безопасность для своего ребёнка. Джон склонился и, коснувшись подбородка пальцами, поднял его лицо. Заглянув в строгие обычно глаза, Дин увидел там пожар… Не просто пылающий огонь, а пожар. С треском черепицы и крушением балок… Пожар, угрожающий оставить лишь пепелище от… Дин догадался немедленно, от чего. Догадался. Не умом, а сердцем, душой он связался с другой душой, зная, что разум отца может его обмануть. Душа сына, хоть и ранена отцом, но уловила отголоски его чувств, гибнущих в саморазрушительном огне. На бессознательном плане, как радар, настроенный всё время на одну частоту, Дин поймал сигнал и убедился, что был прав в своих предположениях. Теперь зная, чувствуя это, Дин ни за что не поверит, что он не любим. А значит, он должен помочь отцу в том, что он задумал, чем бы это ни оказалось. — Я люблю тебя… — Взяв отцовскую ладонь в свои, сын нежно и любяще поцеловал его кисть. — Повтори? Джон посмотрел так, что по этому взгляду невозможно было разобрать, собирается он ударить за такое сообщение, или это необходимо ему сейчас, как дыхание. Но сыну сейчас всё равно. И он повторяет: — Я люблю тебя. Люблю. Папа… Дин обнимает его руку своими и, всё так же стоя на коленях, отчаянно ластится щекой о его ладонь. Поняв, что отец позволяет ему сейчас, он целует каждый, сильный и широкий его палец. Затем находит другую руку и тоже обсыпает невесомыми поцелуями… Чувствуя, что нужно помочь, поддержать отца в его личном внутреннем аду, Дин постепенно возобновляет его жуткую игру, понимая, что, очевидно, по-другому сейчас нельзя: — Папа… Прости меня. Я не такой сильный, как ты. Я… — чередуя слова с нежными поцелуями по отцовским рукам. — Я не должен плакать… Знаю. Не должен ныть и… Ты предупреждал меня. Но… Я хочу попросить. Разрешите попросить, хозяин. — Говори, — мягко кивает отец. — Я прошу, не наказывать меня за то, если я иногда не смогу справляться, как сейчас, и… — За твои слёзы, — еле слышно закончил отец, понимая, что сыну тяжело просить о таком. Джон кивнул, отвечая на его прошение лишь этим. — Благодарю Вас, отец. Дин вновь поцеловал каждое его запястье и снова посмотрел в глаза… Посмотрел так, словно хотел добавить сил отцу, добавить света из своей души, освещая его тяжкий путь. Так, безмолвно, они смотрели друг другу в глаза, разговаривая душами: Дин обещал поддержать, всегда и во всём, даже в истязании себя самого. Он не знал этому причин, но теперь свято верил, что они есть. А отец обещал в ответ, что не бросит, не оставит. Что будет с Дином, даже если не так, как сын хотел. Ведь он знает, что главное для Дина, чтобы он был рядом, чтобы не отпускал. И Джон понял, что сын почувствовал сейчас его настоящее отношение, и понял, что Дин согласен на ту мизерную долю процента от этого настоящего, что отец может ему предложить. Джон поднимает сына, взяв две его ладони в одну свою… Одними глазами велит занять прежнюю позу на Диване и Дин повинуется сразу. Снова лёжа на спине, Дин обнимает руками и широко разводит колени, подтянутые к груди, раскрывая для отца не только нагое своё тело, но и обнажая для него свою душу. И сын хочет сейчас, чтобы отец выключил снова то, что Дин увидел в его глазах. Потому что так легче — легче думать, что отец не любит и ему не больно. Легче думать, что отцу природно и просто, истязать сына во всех смыслах этого понимания. Джон тоже это понимает. Он подходит и садится рядом, осматривает внимательно всё тело сына… Отец на миг прячет взор под чёрными ресницами, а когда снова открывает глаза, Дина больше не пронзает остриём его боли. Папа смотрит любуясь. В его глазах жажда по сыну, по этому прекрасному зелёноглазому юноше, с телом молодого бога и улыбкой солнца, и по его сыну — жажда. Но не пошлая и похабная, а та, что насыщается просто присутствием, касанием. В глазах отца сейчас что-то, что не является любовью… Но и не пытает сына её отсутствием. И там сейчас нет презрения или пренебрежения, отчего Дин расслабляется немного, и уже не плачет, от ожогов этим самым взглядом. Достав из-под дивана небольшую бутылочку смазки, Джон наливает себе на пальцы и хорошо смазывает припухший вход в тело сына, сосредоточенно наблюдая, как пульсирует покрасневшая дырочка, всё ещё пытаясь закрыться. Дину больно даже от таких ненастойчивых прикосновений, но он, стиснув зубы, молчит. Только дышит тяжело и учащённо. — Я разрешаю издавать звуки, если нужно, — пытливо посмотрев в глаза, говорит Джон. Полыхая стыдом, Дин кивнул, что понял всё и сразу застонал вслух, от настойчивых поглаживаний отцовской рукой болевшего ануса. — О-ох!.. Больно, папа. — Это не жалоба, и не просьба прекратить, а просто сообщение. Это просто острая нужда передать отцу, какие чувства и ощущения он вызывает, и острое желание чтобы он знал об этом. Джон кивнул плавно, понимая такой посыл. Налив себе на пальцы ещё немного гель-смазки, он проникает двумя своими перстами внутрь, чтобы оценить ситуацию там… Обведя пальцами по кругу и огладив шелковистые стеночки кишки, отец кивает своим мыслям, что всё нормально, как он и думал. Это вовсе не дело случая — у Джона не было цели навредить, и сейчас он просто удостоверился, что всё идёт, как нужно. Убедившись, что всё обстоит близко к норме, отец отнимает руки от сына и собирается встать. — Папа!.. — осмелившись, Дин хватает его за руку и тянет обратно. — Нет. Прошу тебя. Он со слезами и страхом качает головой, глядя на отца так, будто они видятся в последний раз… — Прошу… Я знаю, что не заслужил… — Дин не может выговорить, достать из себя то, что хочет сказать и запинается, спешит. — Я хочу… Нельзя. Мне нельзя, я знаю. Но… Пользуясь тем, что отец позволяет, сын тянет его руку снова себе между ног и одним взглядом умоляет, чтобы папа понял, чтобы не заставлял сказать вслух. — Да, Дин, — спокойно говорит отец, — ты не заслужил мой член. Вчера ты был послушным, но то, что случилось сегодня… Ты прав, нельзя. Но… Сегодня, то, чего ты просишь и станет твоим наказанием. С этими словами отец устраивается коленями между ног сына, разрешив ему уже опереться стопами о постель. Он расстёгивает ширинку и спускает штаны вместе с бельём до середины бёдер и Дин не может отвести восхищённо-смущённый взгляд от набравшего уже силу, твёрдо стоящего члена… Опустившись на сына, Джон упирается на руки по бокам от него и… Без предупреждения, сразу врывается в настрадавшуюся дырочку, резко и полностью. — А-ай-й! М-м-м!.. М! Мне больно! Больно. Папа… — Больно. Конечно… Отец притирается бородатой щекой к его гладко выбритой и собирает губами слёзы, желавшие убежать к вискам. Трётся носом об алеющие скулы сына и начинает быстро двигаться, вторгаясь в растянутую его попку до жгучей боли. — Папа… — Дин плачет и стонет от боли. Он бы терпел и не роптал, если бы папа помогал терпеть. Если бы отец не спрятался вновь в себя… С мокрым от слёз лицом он смотрит в лицо своего карателя и одними глазами пытается взывать о помощи к тому, кто любит его внутри этого человека. Теперь Дина вновь посещает вопрос, не показалось ли ему это. — Дин… — Отец замедляется, но делает этим ещё хуже, проходясь медленно по натёртой вчера тонкой коже. — Наказание не должно быть для тебя приятным. Ты это знаешь. Но то, что я позволил тебе совместить это с твоим желанием… Отец делает движение бёдрами вверх и задевает тонкий клубочек нервных окончаний внутри… И Дин тут же хватается руками за его широкие плечи, распахивая потолку невидящие глаза. Боль перемешалась с отрым удовольствием, отдающим покалыванием в поджавшуюся мошонку и уступила первенство другим чувствам… Приняв на ум слова отца, сын фокусирует ускользающее сознание на самой ситуации. Ведь, правда, отец позволил ему чувствовать его прикосновения, позволил чувствовать его в себе, пусть и сквозь боль… Но то, что папа касается его, несмотря на то, что Дин с самого утра умудрился заслужить наказание, это словно глоток чистой воды, когда из источников вокруг только болота и лужи. Обдумывая такие мысли, сын перекраивает своё сознание вдоль и поперёк, стаскивает все мнимые оболочки и оголённым восприятием открытой души принимает с благодарностью всё, что даёт ему отец. Принимает… И боль, и наказание, и касания, обжигющие… И, стоная от боли, сейчас нераздельной с ярким и острым удовольствием. Дин благодарен… На фоне мыслей о собственной ущербности и порочности, он принимает ситуацию, как великую милость от отца и его великодушное снисхождение… Джон замечает, что Дин расслабился немного и целует коротко его губы… — Да… — говорит отец, тягуче медленно растягивая его дырочку всё ещё большим для сына членом. — Вот так… Вижу, что теперь тебе нравится это. Скажи мне. — Нравится, — всхлипнув, сквозь слёзы тихо признаётся Дин. Он с острахом проникает руками отцу под футболку и кладёт ладони на горячую кожу его груди… Джон согласно прикрывает веки, разрешая, и сын раскрывается ещё больше, уже не обращая внимания на обжигающую боль. Он трогает, гладит, раскрытыми ладонями пытается коснуться родной души. — Вот видишь?.. Когда ты такой послушный, тебе же лучше. Правда? — Да… Да, папочка. Спасибо! Ам-м! Ох-х! Больно. Опираясь на одну руку, другой отец обхватывает его колом стоящий пенис и с силой проходится рукой вверх-вниз, ускоряя свои движения тазом. — Давай… Кончай. Дин вздрагивает крупно и немо замирает, содрогаясь оргазмом. Секундами позже отец тоже приходит к финалу и заполняет гостеприимную попку горячим потоком из своего тела…

***

      — Где ты был? — обеспокоенно спрашивает брат, как только Дин переступил порог общей с ним комнаты. Он захлопнул немедленно свою книжку и поднялся с кровати. — С отцом… — размыто отвечает Дин, пытаясь не соврать, но и не выдать слишком много правды. — Я не спрашивал «с кем?». Я спрашиваю: Где ты был? Сэм почему-то злится и дышит носом. Когда он зол, ноздри его раздуваются так, что Дину кажется, сейчас оттуда пар повалит. — Что такое, Сэмми? — усмехаясь добродушно, Дин пытается двигаться так, чтобы ни один мускул на его лице не выдал боль в теле. — Это не стоит твоего внимания. Отец… Просто кое что показывал мне. — Целые сутки? — Да. Это… — Дин подходит к своей кровати и садится, замещая стон словами: — Это было наблюдение за объектом. Он учил меня. Дин проводит по лицу ладонью, едва задушив подступившие от собственных слов слёзы, при воспоминании, чему папа учил его. Сэм смотрит настороженно, но лицо его становится спокойнее. Младший просто кивает брату, но для себя решает понаблюдать за ним, понимая, что Дин ни за что не выдаст даже под пытками, если отец плохо с ним поступил. Он больше не расспрашивает, зная, что брат расскажет сам, если это и вправду была охота. А если нет, то Дину, может быть неприятно говорить о таком.       Сэм наблюдает… делая вид, что увлечён домашним заданием, смотрит поверх открытой перед глазами книги, смотрит через плечо, делая вид, что отвернулся, и смотрит, шагая по лестнице сзади брата. И замечает то, что он подсознательно выискивал в нём — движения Дина не такие раскованные, как обычно. Словно что-то мешает ему свободно чувствовать себя в собственном теле. И Сэм точно знает, что это — боль. Боль от повреждений на теле или побоев. Охотники слишком хорошо знакомы с этим, чтобы не замечать подобного. Но Сэм, помня о происшествии, которому стал свидетелем той ночью, выяснил для себя, на что ещё стоит обращать внимание, если нужно отследить у человека увечья не свойственные охотникам. И… С ужасом для себя, он находит и это: походка Дина несколько изменилась, стала менее свободной, что ли. И Дин замирает перед тем, как повернуться на бок, когда лежит. Ночью, когда брат входит в комнату, Сэм делает вид, что уснул, чтобы убедиться в своих выводах и… Это тоже ему удаётся: Когда старший брат снимает свой джинсовый жакет, футболка с коротким рукавом позволяет Сэму заметить ужасные красные полосы, переплётом по внутренней стороне его рук. Украдкой наблюдая дальше, он видит такие же и на бёдрах, когда Дин остаётся в белье. Дин садится на кровать и осторожно трогает пальцами красно-фиолетовые следы на своих бёдрах… И улыбается. Сквозь боль, вымученно и надеянно, улыбается. Ложась, он позволяет себе тихий, задушенный стон, и тут же смотрит на кровать брата, убеждаясь, что тот крепко спит. С невероятным усилием, Сэм смог утерпеть и не броситься к брату, не всхлыпнуть вслух и не закричать от боли, которую тут же перенял от Дина… Он подождал минут десять, а потом, делая вид, что проснулся, встал и вышел во двор. Прохлада глубокой ночи заполнила лёгкие свежим воздухом и остудила немного агонию в его чувствах. Но лишь одна мысль о том, при каких обстоятельствах его брат мог получить подобные травмы, заставляла молодую кровь закипать в покрасневших сейчас венах. Складывая всё, что он видел в своём наблюдении в единую цепочку, Сэм примерно догадывался уже, чему мог учить Дина отец и, что именно Джон наблюдал и за каким «объектом». Хорошо себе представляя логическое завершение подобного учения, Сэму хотелось плакать от бессилия. Если бы это был демон или что-то вроде… Не было бы проблем. Он разобрался бы привычным способом — посолить и сжечь, не оставив и следа от проклятой твари, но… Но то понимание, что с Дином такое творит их отец, и, судя по всему, с его же, Динова согласия, выбивало почву из-под ног. И даже с умом Сэма Винчестера, он не имел ни одного предположения, что с этим делать. В очередной раз шмыгнув носом, Сэм решил, что нужно поспать, чтобы мозг переварил информацию и, подумать над этим трезвым — отдохнувшим сознанием.

…

      Дин просыпается от ощущения пристального взгляда на себе… Лёжа привычно на животе, он понимает, что правая рука, засунутая ладонью под подушку, сейчас хорошо видна брату, который и пробудил его своим взглядом. Дин не пытается быстро спрятать конечность под одеяло, понимая, что Сэм, лежавший на боку лицом к нему, уже всё рассмотрел. — Дин… — Сэму страшно спросить, но узнать нужно. — Что это? Скажешь? — кивая на его руку. Дин садится, натянув на стон боли улыбку. Младший брат повторяет его позу, сев в кровати напротив. — Это… Помнишь, я рассказывал про мужчину?.. — В которого ты влюблён? — Сэм кивает осторожно. — Да. Он. Я говорил, что он любит определённые виды секса и… Помнишь? — И ты?.. Дин, когда ты успел увидеться с ним, если был с отцом? — Это… — Дин бегает глазами по комнате, стараясь быстро придумать ответ, что устроит пытливого брата. — Это было рядом, по времени. Ещё одно подтверждение для брата, что всё это сделал отец, о чём Дин не догадывается. — Дин, ты… Ради чего, скажи, ты это терпел? — Ради чего? … Знаешь, Сэм… Когда рядом с тобой настолько удивительный и прекрасный человек, ты используешь любую возможность, чтобы побыть рядом и, если нельзя по-другому, тогда выбора нет почти. Попытавшись абстрагироваться от того, что они говорят про отца, Сэм понял исходя из услышанного, что Дин соглашается на такое добровольно. А значит он ничего не может сделать, чтобы помочь брату. Невозможно помочь тому, кто не хочет помощи. — Дин… Скажи, а он… Он тебя любит? Так же? В ответ брат задумчиво качает головой: — Я думаю, что он любит меня ещё больше. «Так, это любовь оставляет такие следы на теле?!» — с горечью думает младший брат. Но вслух не говорит. Где-то очень глубоко в себе, ему хочется верить, что Дин говорит о другом, чужом человеке, не про их папу, не про Джона Винчестера.

***

      Пару дней, что пришлись как раз на выходные, Сэм наблюдает за братом, особое внимание обращая на то, как он меняется в присутствии отца: напрягается, опускает голову и смотрит украдкой, то любуясь Джоном, то улыбаясь, часто кривой, искажённой болью усмешкой. В конце второго дня, Дин стучит в комнату отца и, когда скрывается внутри, Сэм снимает обувь, чтобы бесшумно перетечь под дверь и прислушивается.

…

      — Папа… Стоя у окна со стаканом любимого виски, отец кивает подойти. — Я хочу… — подступая ближе, Дин говорит тише с каждым шагом. — Хочу выйти, погулять… Ты позволишь мне? Джон развернулся к сыну и посмотрел так, будто Дин отпрашивается на оргию с употреблением наркотиков, а не на прогулку. — Я… Просто пройдусь и… — И окажешься в баре за углом, — совершая очередной глоток, говорит отец. — Нет. Если… Ты против, я не стану заходить в бар. — Нет, Дин. Это не безопасно. Останься дома. — Не безопасно? Почему? — Он расставил здесь свою свиту… Я ещё не всех нашёл. Как думаешь, на кого охотятся демоны жёлтоглазого? — Не-ет. — Поняв, к чему ведёт отец, качает головой Дин. — Зачем я им сдался? — Это не важно. Главное, что они тебя не получат. А ты, будь рассудительным. Даже не думай ослушаться меня и пойти гулять самовольно. — Сделав шаг вперёд, отец оказался вплотную к сыну и положил руку ему на задницу, погладив через джинсы. — Демоны умеют делать такое, Дин, что даже я знаю не все приёмы из их набора. Здесь уже всё нормально? — спрашивает он, сжав несильно ладонью ягодицу. — Да. Папа, но… Я же не могу сидеть дома вечно. — Мне нужна неделя. Я найду их всех и… Отпущу тебя погулять. Возможно. — «Возможно»? — Я не хочу, чтобы ты снова шлялся с каким-то Максом, — испытующе посмотрел отец. — Ты… — сын посмотрел с надеждой. — Ты ревнуешь? — Папочка не любит, когда трогают его игрушки. Джон переместил свободную руку с задницы Дина на затылок и опасно погладил пальцами ямку у кромки волос. — Ты же моя́ шлюшка. Правда? «Ты же только мой, самый лучший и светлый мальчик?», — звучало это с нежностью внутри отца. И Джон, как никогда себя контролировал, чтобы озвучить то, что он сказал, а не то, что думалось. Большую часть внутренних сил он бросал на то, чтобы поддерживать эту колющую самого же носителя маску. И самое страшное то, что у него очень хорошо получалось. — Да… — Ответь, как нужно. — Да, хозяин, я Ваша личная шлюха. Дин полыхает стыдом, пунцовым на лице и смотрит себе под ноги, стыдясь того, кому уже известно всё, что может скрывать душа и таить его тело. Отец допивает залпом и даёт сыну тару, кивком указав на стол в углу комнаты. Поставив стакан рядом с бутылкой, Дин тут же возвращается. Он надеется ещё немного погреться в руках отца, который уже позволил ему несколько моментов и тем самым дал это чаяние на что-то ещё. — Ладно… — с жаждой тела, оценивающе смотрит на него отец. — Я немного устал… — Он подцепляет пальцем ворот чёрной футболки на сыне, чтобы притянуть плотно к себе и крепко прижимает, обняв одной рукой. — А ты… — он задирает вещь парня прямо до шеи и обводит пальцами нежные сосочки по очереди. — Вс-с! Ох. — Не удержав стон, Дин тут же сцепил зубы, приказывая себе молчать. — А ты не сможешь вести себя тихо, — констатирует отец, с нажимом покручивая его правый сосок и тем самым вырывая ещё один стон из его губ. Каждое прикосновение этих рук током проводится по телу ребёнка прямо вниз живота и заставляет болезненно дёргаться давно вставший от касаний родителя член, что просится на свободу из грубой ткани джинсов. — Я… Буду очень стараться, — со всхлыпом обещает сын. — Пожалуйста, папа. Отец заходит сзади и, плотно прижимаясь со спины, тепло поглаживает его живот, чуть проникая за пояс штанов. Он отпускает контроль своего тела и, зная реакцию сына на это, трётся слегка снизу-верх о его задницу… — Папа… — Дин жадно втягивает воздух ртом и теснее прижимается попой, не решаясь попросить. Дин теперь очень хорошо запомнил, что не может обращаться с подобными вопросами в этом доме. — Я знал, что ты насытился ненадолго, — с издёвкой ухмыляется Джон и ощутимо прикусывает его шею сзади. Продолжая теребить чувствительные уже от его ласк соски и поглаживать нежно живот, он снова притирается плотнее пахом и вновь слышит нечаянный стон!.. — Дин. Молчи. Ни звука. В доме охотники. — Прости!.. — Пищит, задыхаясь, сын, не в силах унять свою дрожь. — Иди, надень куртку, — говорит отец, отняв руки и отступив от сына. — Прогуляемся вместе.

…

Услышав это, Сэм незамедлительно возвращается в комнату и, нырнув под одеяло берёт в руки книгу. Через минуту в комнату входит брат. Дин снимает с вешалки свою куртку и идёт к двери… — Дин. Ты… Собираешься куда-то? — Да. — Дин повернулся к младшему лицом и, чтобы не терять времени, надел на себя вещь. — Отец предложил пройтись… Сэм кивнул понимающе. Случайно опустив взгляд ниже пояса брата, он заметил выпирающий бугор за ширинкой и немедленно отвёл глаза, чтобы не выдать себя.

…

Джон вышел из дома и направился в рощу неподалёку. Быстрым шагом Дин догнал его и молча зашагал рядом. Выйдя на тропинку, где уже не достаёт свет фонарей и окон дома, отец подступил ближе и засунул руку за пояс штанов сына, облапив упругую попку через ткань белья. — Уже не терпится, я прав? Дин только кивнул, шумно втягивая воздух сквозь зубы. То, что отец не видит сейчас его разгоревшийся на щеках стыд, приносило долю облегчения. Луна освещала их путь ровно настолько, чтобы видеть куда идти. И Дин ликовал, чувствуя на себе горячую ладонь любимого человека и зная, что отец не видит сейчас, насколько он смущён и растерян. Петляя между деревьями, Джон завёл сына вглубь зарослей, подальше от проезжей части и, остановившись, осмотрелся вокруг, прислушиваясь… — Всё в порядке, — кивнул он, когда понял, что охотничьи инстинкты молчат. — Иди сюда. Когда Дин подошёл близко, отец прислонил его спиной к молодому тополю рядом с собой. Он специально выбрал не слишком объёмный тополь, который можно обнять. — Руки, — потребовал отец, встав по другую сторону дерева. Сын подчинился. Он завёл назад руки и на них сразу защёлкнулись браслеты наручников. Снова встав перед лицом сына, Джон самодовольно ухмыльнулся, чувствуя страх, что блестит у Дина в глазах… — Не бойся… Прижавшись к нему, отец сказал это таким тоном, что произвёл обратную услышанному реакцию и фальшиво ласково провёл пальцами по его щеке. — Папа… — Дин всхлипнул. Страшась, он всё равно ластился щекой о тёплую, шершавую отцовскую руку. — Да? — другой рукой отец расстёгивает молнию его куртки, придержав воротник зубами. — Ты… Хочешь, чтобы мне было больно? Дин просто хочет узнать, на что настроиться. — А ты, как хочешь? — игриво спрашивает отец, отодвигая полы куртки в стороны. Улыбка в его голосе, умноженная на обстоятельства происходящего, заставляет сына вздрагивать от неопределенности чего ожидать. — Я… Хочу, чтобы ты любил меня, — простодушно отвечает сын. Не удостоив сына ответом, Джон задирает его футболку выше груди и склоняется, поочерёдно засасывая в рот твёрдые от вечерней прохлады его соски. Отец засасывает плоть до лёгкой боли, и смело ласкает языком ореол… Затем, засосами, кусая, спускается ниже, к плоскому животу. Ласкает напористо и дышит жаром на покрытую мурашками кожу. Дин дёргает пристёгнутыми руками и отчаянно пытается удержать стоны облегчения, рвущиеся из открытой груди. — Давай, — говорит отец на миг оторвавшись от своего занятия, — не сдерживайся. Можешь стонать. Я хочу слышать, что тебе нравится. Это дозволение позволило расслабиться и принимать неожиданно приятные ласки без ограничивающего самоконтроля. Не забыв указать на это, отец расслабил сознание сына, и продолжил ласкать его тело под громкие стоны и вскрики удовольствия, спускаясь горячими губами всё ниже к поясу. Плавно опустившись на колени перед сыном, отец расстёгивает его ширинку и спускает штаны вместе с трусами ниже колен. Он гладит руками узкие бёдра сына, а потом смело пропускает меж своих губ дёрнувшийся навстречу его член, принимая сразу глубоко в горло… — Папа!.. — от такой неожиданности Дин выкрикнул особенно громко. — О-о… Нет-нет-нет! Я… Вс-с-с! М-м! Ох! Сын дёргается и извивается, изо всех сил стараясь не толкаться отцу в глотку членом. Потому что это… В его понимании это кощунство и богохульство, осквернение святыни. Это сознание, боготворящее отца и душа сына. Но тело им на перекор стремится туда, где радушно принимают самую нежную его часть. И такой диссонанс путает мысли и притупляет сознание, ставя запреты собственной сути, чтобы не мешать получить радость через тело. Отец знает и это… Знает, какая буря вызвана им внутри сына. С абсолютно развязным причмоком выпустив изо рта член, Джон немедленно обхватывает влажную его плоть кулаком и, с силой проходясь вдоль ствола, забирает в рот пульсирующие яички по очереди… — Папочка… — на грани безумия шепчет сын. — Пожалуйста… Не делай так. Я не могу так. — Я должен спросить у тебя́, что мне делать? — проведя языком по нежному шву под напряжённой мошонкой, на секунду отвлёкся отец. — Нет. Нет, но… — Именно. Я делаю, что хочу. Спустив низ его одежды до конца, отец снял её и отложил в сторону. Перед тем достав из кармана небольшой тюбик, снял с себя пальто и положил его к вещам Дина. — Расставь широко ноги. Дин тут же поставил ноги так широко, насколько позволяли прикованные руки. Ночная прохлада касалась и холодила разгорячённую отцом кожу, сын не замечал этого… С трепетом ожидая и жаждая новых прикосновений папы. Отец просунул руку между ног Дина и, вставив горло тюбика прямо в сжатую плотно его дырочку, выдавил смазки внутрь и, отбросив ненужный уже предмет, проник в тесное колечко мышц одним пальцем. Растягивая круговыми движениями пульсирующую жаждой дырочку, другой рукой родитель медленно ласкал истекающий соками член сына, размазывая по чувствительной его вершине всё новые капли. Прервавшись, отец подхватил ноги сына и положил бёдрами на свои плечи так, чтобы пах оказался прямо перед его лицом. Снова втянув в рот уже рвущийся туда пенис Дина, отец ввёл в хорошо смазанную его дырочку два пальца. Растягивая уже поддающиеся мышцы, он быстро двигал рукой, массируя нежную точку внутри. Дин кричал и стонал, задыхаясь чистым удовольствием, что пьянило и кружило голову. Он еле справлялся затуманенным сознанием с тем, что сейчас почти сидит на плачах у отца и чувствует головкой члена его горло… С тем, что папа так запредельно хорошо ласкает пальцами его попку, бережно, и не стараясь причинить боль. Решив, что анус уже достаточно разработан, чтобы принять его, отец расстёгивает собственные штаны и перекладывает ноги сына себе на изгиб локтя. Затем встаёт на ноги и сразу до упора вгоняет свой горячий и твёрдый фаллос в заждавшуюся его попку… Громкий вскрик от неожиданности отец сразу ловит в свои губы, склонившись к сыну с грубым, требовательным поцелуем. Джон двигается размеренно и ритмично, насыщая собой изголодавшееся по нему тело. На весу, широко раскрывая вбивается сильно в недавно переставшую болеть дырочку и позволяет себе тоже глубокие стоны, только этим намекая сыну, что Дин не один этого хочет. С такого ракурса огромный его ствол входит в поддающееся тело особенно глубоко и сын буквально кричит и воет от удовольствия, уже не замечая лёгкой боли в натянутой сильно попке. Отец целует его… Губы, щёки, шею. Там, где не будет видно кусает больно, но сейчас это так приятно, так правильно и нужно… Теперь уже Дину это нужно. Почувствовав тогда, дома, пылающую боль внутри отца, он загорелся неукротимым желанием забрать её себе и сейчас… Сейчас Дин счастлив тем, что отец делится с ним этим. — Сомкни ноги, — просит отец, переместив его колени себе на пояс. Дин обнимает его ногами и скрещивает сзади щиколотки. Джон, прижавшись сильно к нему, скользит рукой вдоль его руки и на ощупь отмыкает оковы. Не снимая с себя сына, он плавно опускается на землю, попутно разведя гладкие ноги ребёнка, и ложится спиной на шуршащие осенние листья под собой. — М-м-м!.. — теперь сидя верхом, Дин со стоном выгибает спину, оттого как глубоко он насадился на объёмный фаллос отца. — Папа!.. Дин растерянно ждёт команды, потому что так, для него впервые и всё ощущается будто по новому, необычно и слишком глубоко. Отец берёт его руки и засовывает ладонями себе под футболку: — Опирайся на руки, — мягко командует Джон и сын осторожно кладёт ладони на литую, твёрдую и широкую грудь, издав новый стон только от этого. — Теперь… — отец кладёт свои широкие ладони под половинки его задницы, — вверх, и медленно, осторожно опускайся снова… Джон приподнимает сына ладонями, помогая, и запрокидывает голову от того, как тесно обнимает его голодная дырочка, когда сын опускается снова… Дин стонет, уставшим уже от сладких криков горлом и растворяется в чистом экстазе, ощущая всё ещё не зажившими бёдрами горячую кожу на боках отца. Поняв принцип, он начал подниматься-опускаться резко, рывками, вскрикивая и дрожа при каждом движении вниз. — Дин!.. Дин. Тише… — Отец кладёт руки ему на спину и крепко прижимает к своей груди, начав поднимать бёдра, входя плавно снизу. — Тише. Не спеши. Ты порвёшься, глупый. — А ты… — Дин затихает, наслаждаясь ощущениями. — А тебя это заботит? Дин до слёз, до сосущего ощущения за грудной клеткой хочет, чтобы отец сказал, что не хочет такого, что дорожит им. — Да. Когда это ты, — Набирая скорость движения бёдрами. Такой ответ натолкнул сына на мысль о том, что же отец творил с теми, кто был до него… И перчинка страха добавила искор разносящим по крови жар мурашкам. Отец перестал прижимать, останавливая, и Дин вновь сорвался в галоп, с невероятной скоростью седлая распяливший до боли его дырочку член. — Ах! А-а! Ай! Ай-й! Ом-м… Вс-с… Папочка! Ай. — Ты хочешь навредить себе? — вкрадчиво спросил отец, сильно сжимая руками и растягивая в стороны его ягодицы. — Зачем, Дин? — Хочу, чтобы… Ай! М-м! — замедляясь.- Чтобы тебе было хорошо. — Думаешь, мне хорошо, когда тебе плохо? — Да. Ох-х! Отец промолчал. Разубеждать сына в этом он сейчас не мог. — Хорошо, маленькая вредная сучка! — с этими словами отец с силой шлёпнул ладонями по обеим ягодицам. — Давай. Быстрее! Ещё… О-о!.. Да ты схватываешь на лету. Давай. Отец с силой, больно шлёпал аккуратную попку на каждом спуске вниз по своему члену, заставляя Дина немедленно подняться снова, уходя от жалящих рук. — А! Ай, ай! Больно… Больно! Теперь это звучало с восторгом… Не с жалобой, а с желанием продлить эти ощущения. — Да… Да, да… Давай, малыш, ещё быстрее! — ещё раз шлёпнув обеими ладонями по горящим уже ягодицам, отец снова прижимает сына к себе, кончая глубоко внутри растраханной дырочки… Вынув обмякающую плоть из гостеприимной попки, Джон нашаривает рукой своё пальто и, расстелив, укладывает сына задницей на такую постель. Устроившись между его ног, отец снова насаживается ртом на жаждущий ласки фаллос Дина и, пропустив в горло, сглатывает часто, создавая давление на нежную головку. Когда два папиных пальца снова проникают в растянутую и хлюпающую спермой попку, надавив на клубочек простаты, Дин с криком кончает… Подбросив бёдра, он выплёскивает мощную струю прямо в глотку отца, который мастерски принимает, сглатывая, и высасывает всё до последней капли. Джон встаёт и бросает сыну его вещи, одевается сам. Когда оба уже одеты, он подходит к сыну и снова валит на шуршащий ковёр из листьев и падает сверху… Целует, властно и настойчиво, зажав меж коленями его бёдра. — Понравилось, упрямая маленькая сучка? — оторвавшись от губ сына, задорно говорит он. — Да… — всматриваясь в блестящие при свете луны глаза напротив, тихо признаётся сын. — Да, пап. Встав, отец подаёт ему руку. Тоже поднявшись, Дин смущённо опускает голову. Ощущая, как саднит немного насыщенная, наконец, дырочка, он хочет прижаться к родительской груди и спрятаться, от самого же себя в том числе. От того, как развязно и вызывающе он вёл себя, минуты назад. Дин думает, что теперь отец точно утвердится в своём мнении, что Дин годится только для этого. Отец понимает примерно, какие мысли клубятся сейчас в голове сына и кивает своим догадкам. Дин такой тихий и нежный сейчас в его глазах, что его хочется взять ещё раз! Поставить раком и драть до позеленевших от травы колен… Поймав себя на этой мысли, Джон мотает головой, будто пытается вытряхнуть это оттуда. Он с ужасом понимает, что начал сам себе верить в придуманной истории о том, что он сможет трахать собственного сына и при этом запрещать себе любить его. Пока, это получается плохо, но отец по-настоящему боится, что однажды он будет чувствовать Дина только своим членом… Чувствовать только его узкую дырочку своим членом, но не душу, не его светлую душу своим сердцем. Страшась этих режущих сознание мыслей, Джон подступает к сыну и крепко сжимает его в объятиях. Прижимает к груди и целует горячо его волосы на макушке… Больше сказать он не может, и сказать по-другому не может. Но Дин и так чувствует. Снова чувствует, что что-то не сходится. Слова отца и его действия противоречат друг другу… Дин не знает, что принимать на веру и льнёт к отцу, прижимаясь сильнее, словно надеясь услышать от его сердца то, что папа не может словами. — Пойдём, — говорит отец, разжав объятия. Он берёт сына за руку и ведёт к тропинке домой, убеждая себя, что держит его ладонь в своей только ради уверенности, что Дин не собъётся в темноте с пути.