Глубокие шрамы

*** Он идёт по лесу на свет костра. Кукушкин лён щекочет его ладони и пальцы, ноги путаются в густой, оплетающей щиколотки мураве. Он видит её, сидящую на фоне костра, по-мужски сгорбленную: её темные волосы мягко подсвечены оранжевым отблеском пламени. Она не слышит его, не видит, а он боится окликнуть: ему совестно и больно. Она умирала на его руках - от его же руки. Её золотая тяжёлая брошь - на рукоятке его меча. Как знак. Как символ. Как напоминание. Она оборачивается через плечо, сияя бархатно тёмными глазами. - Ренфри... Лютик вздрагивает от голоса Геральта, отрывая голову от широкой груди. Он вскидывает на спящее лицо ведьмака повлажневшие, горящие в темноте глаза, испытывая неприятную сумятицу чувств. Хмурит лоб, когда с губ Геральта срывается это женское, неизвестное барду имя - во второй раз. Оно опускается в сердце Лютика тяжелым камнем. Кто это?.. Геральт хмурится, что-то лопочет в беспамятстве и дергается телом, скользя пятками по простыне. Лютик вздрагивает, чертыхается сквозь зубы, рассердившись на свою глупую сиюсекундную ревность, и его ладони опускаются на вспотевший лоб Геральта. Бард склоняется над ним, шепча разные милые нежности на ухо... - Тихо, тихо... - нежно шепчет Ренфри, поднимаясь, и её лицо плывёт, искажается, меняясь в очертаниях. Геральт трёт глаза, отгоняя наваждение, и вздрагивает, встречая взгляд насмешливых фиолетовых глаз. - Всё в порядке, тихо, не плачь... - шепчет Йеннифер, и Геральт почему-то думает о том, что она одета в свою тёплую меховую накидку, хотя жар от костра, кажется, опаляет ему ресницы и заливает потом обожжённые глаза. - Нет... Йеннифер. Лютик застывает, останавливая ладонь в волосах Геральта. Это имя всегда приносило ему неприятные мурашки по телу. Он с досады прикусывает губу, медленно выдыхая. Это, очевидно, не то, что он думает. Совсем не то. Геральт стонет: болезненно и тихо - и Лютик, со сжавшимся от боли сердцем целует его сжатые веки. - Мой любимый... - выдыхает Йеннифер, покрывая лицо ведьмака жгучими поцелуями, и ему становится нечем дышать. Он не хочет этого: ни поцелуев, ни её голоса в своей голове, ни её смуглых ладоней на его впалых щеках. Он отрывает от себя женские руки, не видя ничего перед собой, кроме алого, разросшегося до беззвёздного неба костра, поглотившего чёрные стволы сосен и пихт в своем жарком чреве. Этот алый свет проливается на спутанные волосы Йеннифер, крася их в рыжий. Она целует ведьмака в лоб - по-другому, нежнее, и отстраняется, с сожалением заглядывая Геральту в лицо. Её глаза полыхают зелёным. - Висенна. И у Лютика внутри всё холодеет, когда Геральт, произнеся новое имя, тихо, как будто моля о чем-то глубоко личном, шепчет: - Мама... Он трясёт всхлипнувшего Геральта за плечо, вдавливая пальцы в его вспотевшую кожу, трясёт настойчиво, потому как сон у ведьмака богатырски крепок. Огонь пожирает всё вокруг. Висенна смотрит на сына, пока пламя жрёт её длинные красные волосы, облизывая шершавым языком узкий череп. Она цепко удерживает Геральта на месте, не давая возможности сбежать, и огонь обугливает её губы, зацикленно шепчущие его имя. В ноздри ведьмака забивается вонь палёных волос и горелого мяса. Пламя подбирается к нему, затапливает глаза Геральта белым, страшным светом, выжигает до черных дымящихся дыр в глазницах - и тогда он видит перед собой Лютика. Взволнованного, держащего его за мокрое от слёз лицо, с нежной заботой и волнением во взгляде. Он смущается своего бессознательного плача, стесняется слёз одновременно испуга и облегчения, а потому отпихивает руки Лютика от себя, отворачивая лицо в другую сторону. - Это просто сон, Геральт. Такое бывает, - продолжает гладить его Лютик, игнорируя явный отказ от ласки. Он знает, что Геральту сейчас это надо, даже если он сам убеждён, что ничерта ему от Лютика не нужно. Он тянет всё ещё сопротивляющегося ведьмака на себя. Возвращает руки, когда их грубо отпихивают, не даёт отдалиться. Показывает: всё в порядке. Можешь не забивать в себе то, что забивал в детстве, проведённом в крепости Каэр Морхена. В боях. Всю жизнь. Но не со мной. Я не позволю забивать. И тогда Геральт обмякает в его руках, под его поцелуями в надбровные дуги и в висок. Его волосы на затылке ерошат длинные пальцы барда. На его челюсти - рука Лютика. Оглаживает, приводит в чувство. Он всё ещё чувствует языки пламени и рассыпающиеся в черную труху руки Висенны. - Мне было так страшно, - признаётся он, всхлипывая в шею Лютика, - это всё казалось таким реальным. - Но это не реально. Видишь? Я с тобой. Он ласково гладит ведьмака по углу широкой челюсти, прощупывая тоненький, едва ощутимый росчерк шрама. Осторожно, самыми кончиками пальцев, чтобы тут же отдёрнуться, если станет больно, он касается другого рубца Геральта: тоже едва уловимого, нанесенного не на тело: - Хочешь поговорить об этом? Геральт мотает головой. Он не готов открыть перед ним эту боль. Пока что. Лютик не настаивает, не прекращая гладить и утешать. Он злится на свою глупую чувствительность: как он мог подумать о Геральте плохое! Эти три имени, три женщины в жизни Геральта, три основные болевые точки его непростой биографии, которые сомкнулись в одну в его же голове разом - Лютику страшно даже представить, что Геральт сейчас чувствует. Он покрывает поцелуями заплаканное лицо Геральта, не выпуская из кольца рук его горячую голову, пока тот не успокаивается. Геральт не смыкает глаз долгое время, как ребёнок, боясь возвращения кошмара, его продолжения. - Засыпай, ведьмак. Я тебя защищу от всех чудовищ, - шепчет Лютик, круговыми движениями гладя кожу его головы, и у Геральта, против его желания, тяжелеют веки, и косит от наваливающегося сна взгляд. Он спит оставшуюся ночь в объятиях барда спокойно и без кошмаров. Тот, не смыкая глаз, охраняет его сон.