Украденные бархатцы и бежевый свитер

Я любил тебя больше этих цветов. Будь со мной, будь со мной, я кричу. Не безумец ты вовсе.

      Аудитория, перестроенная под студенческую библиотеку и просторный читальный зал с большим количеством шкафов и книжных стеллажей, сейчас, после долгой уборки и непростых разговоров с ректором Романовым, просто сияла и готова была встречать новых посетителей. Ароматизирующие свечи, приятного цвета шторы и новогодняя гирлянда, которую Кондратий выбирал в «Детском Мире» чуть ли не сорок минут, добавляли ту самую атмосферу, которую и хотел внести молодой студент, когда решил организовать литературный кружок в своём университете, дабы поговорить и подружиться с такими же любителями книг и поэзии, как и он сам. И как же он радовался, когда на плакаты, распечатанные лично им, отозвались, и на первую встречу пришло около десяти человек! — Ну что, Кондраш, почитаешь нам свои новые стихи? — улыбается Миша так ярко, что Рылеев невольно сравнивает его с солнцем, и ведь правда: всегда смеётся и дарит окружающим лишь добро и любовь, носит яркие футболки, украдкой целует Муравьёва-Апостола с курса постарше и обожает танцевать под Градусы. — Ну, вообще… Я думал, что мы— Не успевает юноша договорить, как дверь в библиотеке грохнула так, словно её открыли с пинка, и в следующую секунду оттуда показался тот, кого Кондратий меньше всего ожидал увидеть не то, что на собрании их маленькой команды, не то, что в библиотеке, а вообще в универе. Кажется, или левый глаз юноши дёрнулся? Трубецкого он знал только по словам преподов и повсеместным слухам, которые разлетаются раз не со скоростью света, то со скоростью звука точно — дебошир, хулиган, прогульщик, гроза всего заведения и стопятого двора, а также дамский (а может и не только дамский) сердцеед. Брюнет ухмыльнулся и прошёл вовнутрь, поправив лямку чёрного потрёпанного годами рюкзака. Встал около общего стола и подхватил печеньку, за что получил по рукам от организатора сего вечера. — Печенье только для участников нашего клуба, — укоризненно нахмурился Кондратий, ещё раз хлопнув нежданного гостя по руке, тем самым предотвратив попытку кражи шоколадного угощения. — Да я поэтому… О! Миша! Здравствуй, тебя Серёжа потерял, ты это, позвони ему. Рылеев, закатив глаза, сдержанно сложил руки на груди и спросил: — Это библиотека, а не буфет, Трубецкой. Серёжа рассмеялся, довольно усмехнувшись — а Кондратий то дерзить может, не такой уж и тихоня, как о нём говорят друзья с общаги. Правда, выглядел он совершенно иначе: аккуратно причесанные каштановые кудри и такого же цвета добрые спокойные глаза, светлые брюки, тёплые объёмные свитера, которые казались не одеждой, а самым настоящим мундиром — некой защитой от этого злого мира: завернешься в этот вязаный элемент одежды, и всё будет хорошо, — а как по другому? Такого, как Кондратия Рылеева, юного литератора, верного друга, активного студента и просто очень хорошего человека, обижать нельзя! Или вы готовы пойти на стрелку с Трубецким, которую он вам организует очень неожиданно и очень больно? — Я вижу. Я решил присоединиться к вашему этому… сообществу. — и улыбнулся. Широко, с такой хитрицой, что Кондратий смутился и нахмурился пуще прежнего, а Трубецкой только и думал: какой же он м и л ы й. — Ты. — Я. Кондратий не понимал две вещи: почему он не удостоился выгнать Трубецкого сразу и почему позволил тому остаться? А Серёжа, счастливый и искрящийся внутри, выходя после полуторачасового собрания с последней шоколадной печенькой в зубах, откусил лакомный рассыпчатый кусочек и посмотрел наверх. Мелкие ажурные снежинки падали с неба, раствояряясь прямо в воздухе, размокали и сразу же исчезали, не позволяя запомнить столь красивый узор. Серёжа не понимал две вещи: как он высидел целых полтора часа в таком скучном по его мнению месте, как библиотека, и как этому талантливому поэту удалось свести его с ума?

***

— Серёга, — ухмыльнулся Паша, завидев своего товарища стоящего около библиотеки и явно ожидающего кого-то, — ты понимаешь, что ты проебался? — Знаю, Пашенька, без тебя знаю, — грубить Пестелю и нарываться на никому ненужную ссору Трубецкой не хотел, но плохое из-за очередного вызова к ректору настроение давало о себе знать так, что даже за километр подойти страшно. — Ты не знаешь когда у литкурса заканчиваются пары? Пестель усмехнулся, хлопнув друга по плечу: — Дорогой мой, по средам их клуб не собирается. — А сегодня какой день? — настрой, который держался на маленькой тонкой ниточке под названием «Кондраша со второго», — упал. Рухнул и засыпал сам себя камнями, не желая больше подниматься ближайшие сутки так точно. Как он мог забыть то? — Идиот. И правда — идиот. Сергей отчаянно взвыл, хлопнув рукой по двери библиотеки, та поддалась и открылась, противно скрипнув и резанув по ушам. Войдя в помещение, пропитанное запахом старых изданий, чьи страницы пожелтели и были не раз отреставрированы, где можно было забыться на часок другой, лишь открыв нужное тебе произведение. Помещение, которое было до того уютным, и все благодаря Рылееву — стихи, висящие вдоль стен в фоторамках, винтажные плакаты, несколько коробок печенья, как говорил поэт: лучше снять стресс с капелькой сахарка, чем запивать эту боль бутылкой коньяка (Серёжа тогда был в крайнем ахуе: он вообще может что-то не рифмовать или это дар похлеще Пушкина?). Пастельные кашемировые пледы и приятный запах карамели, дурманящий не хуже самого Рылеева, который не только пах как ириска, но и также читал свои стихи: чувственно и сладко! Талантище, ей богу! Всё благодаря Рылееву. Рылееву, который так любил читать классику. Рылееву, который мог наизусть выучить монолог Чацкого, но бессовестно списывал математику. Рылееву, который сам того не осознавая, украл сердце главного хулигана их университета, вроде бы ничего и не делая при этом. Рылееву, который прямо сейчас сидел за столом в компании толстых учебных пособий и нескольких пустых банок от энергетиков, убивающих желудок. Рылееву, которого Серёжа заметил не сразу, а только после хриплого галантного «гхм-гхм». — Ой, у тебя на щеке чернила, — заметил Трубецкой, слегка улыбнувшись. Перед ним сидела само очарование и не могло разобрать: какой сейчас час, и что здесь забыл этот… вот этот? — Засиделся? Кондратий кивнул, потёр сонные глаза и упал головой на учебник, что-то устало и неразборчиво буркнув. Блокнот в жёлтой плюшевой обложке упал прямо на пол, и несколько его страниц примялись, поэтому Серёжа поспешил поднять такую милую вещицу, ни капли не удивившись, что собственником её является Рылеев, а не какая-нибудь маленькая девчушка. В углу странички, которую расправлял Трубецкой, было нарисовано сердечко — такое крошечное, что напоминало больше яблоко. Но зачем Кондратию рисовать яблоки, если у него на них аллергия? — Убери от меня эти яблоки, Трубецкой, если по твоей вине у меня будет сыпь, то мой дух будет преследовать тебя до конца твоих дней! Серёжа тогда долго и неловко извинялся, вину пришлось искупить двойным сникерсом. И прямо сейчас, держа в руках небольшой шоколадный батончик, парень решил не тянуть резину — подошёл к столу, положил блокнот и шоколадку, между прочим самую вкусную и очень дорогую, которую только смог найти в Магните, находившемся неподалёку от трамвайной остановки. Естественно, говорить о том, что он также отстоял очередь и чуть не разругался с самонадеянной старушкой, которая обозвала его «алкашом», он не будет. — Бабуль, ну вы извините, но стресс — это очень сложно, а стресс у студента — это ведь вообще смерть! Заглядевшись на тёмные кудряшки, рассыпавшиеся на белом исписанным учебным материалом листе, Трубецкой присел рядом. Уж очень ему хотелось приподнять этого сонного второкурсника за подбородок и взглянуть в уставшие от длительного чтения глаза, но совесть загрызёт ведь потом. И не только совесть. — Я шоколадку тебе принёс, Кондраш… Кондраш? — послышалось лёгкое сопение. Сказать, что Трубецкой ахуел — это не сказать ничего: пришел значит такой весь из себя крутой звать объект своего обожания гулять, а тот уснул. Просто взял и уснул прямо среди груды учебников и пустых банок монстра без сахара. Рылеев сипло посапывал, пока Серёжа открыто недоумевал что ему делать дальше: ждать, разбудить или уйти, оставив этого бедного поэта тут? Выбор был нереальный, но остановившись на первом варианте, парень заметил, что свитер Кондратия пахнет ванилью и улыбнулся. Он вообще когда-нибудь может быть горьким? Весь его вид буквально кричал: я — солнце! И Трубецкой готов был без раздумий прыгнуть в омут этих солнечных лучей, которыми сверкали карие глаза Рылеева, готов был греться и греть это чудное творение, являющееся сказкой — такой доброй и счастливой, концовка которой обязательно должна быть хорошей. Трубецкой готов был говорить о своей любви во весь голос, но получилось лишь тихое: «Блядь». — Не ругайся… — Извини. Рылеев приподнялся на локтях и сквозь сонную пелену оглядел Сергея. Хитро улыбнулся и спросил: — Шоколадка, значит? — С орешками. Серёжа почувствовал, что тает, в тот самый момент, когда Кондратий хрипло рассмеялся, но принял угощение, едва коснувшись пальцами холодной руки Трубецкого. Он смотрел, как тот аккуратно распечатал упаковку, достал шоколадку из фольги и принялся с аппетитом и желанием поглощать сладость. Всё вокруг казалось таким правильным и тёплым, что Трубецкой успел пожалеть, что не ходил сюда раньше — да хоть к зачётам готовься, тут всегда уютно, а ещё приятно пахнет старыми книгами и печеньем. А ещё про все предыдущие пункты можно забыть, если тут есть Кондраша. Серёжа ощущал, что земля уходит из-под ног, когда впервые увидел этого паренька — тот бежал по коридору с целой кучей тетрадей, в белой рубашке и чёрный ботиночках с довольно замысловатой шнуровкой. Улыбался всем робко и что-то бурчал себе под нос. Серёжа ощущал, что готов рассыпаться на кусочки, когда впервые услышал как это недоразумение читает стихи. Да ладно стихи, а это ведь стихи собственного написания! Красиво, пронизанно, эмоционально. В словарном запасе Трубецкого просто не было большого количества хороших синонимов, но тот знал, что можно перечислять долго. Серёжа понимал, что влюбляется, когда подвергнувшись своим дебоширским инстинктам, толкнул Рылеева в стену, а тот послал того, гордо выпячив грудь вперёд: «Твоё неучение сведёт тебя в канаву, а пока ты здесь, то знаешь что? Пошёл на-», — прозвеневший звонок не позволяет Кондратию закончить фразу, но тот показывает не самый приличный жест и уходит. Серёжа таял, прямо как снег ранним весенним утром — такой сверкающий, блестящий, который не хрустит под ногами, но прилипает к подошве и в миг становится чёрным, — таял медленно, но верно. И растаял окончательно (в районе сердце образовался приятный массивный ком и сразу же растянулся, а тепло, которое так долго копилось, позволило себе расплыться по всему телу, да так, что судорога, такая, какой ещё никогда не было, спохватила молодой разум), — когда Кондратий, широко улыбнувшись, отломил кусочек шоколадки и протянул его Серёже. — Бери, батюшка Ленин завещал делиться.

***

      Душная общажная комната давила ещё больше, чем коридоры университета, и Трубецкой не мог спокойно сидеть на месте: нервозно ходил из угла в угол, держа в руке помятый листочек из принтера. На диване сидели его верные друзья — Сереженька Муравьёв-Апостол и Паша Пестель, которым сея картина, мелькающая перед глазами уже целый час, основательно поднадоела. На столике стояли две бутылки шампанского, но и те были полными. — Серё-ё-ёжа, когда ты уже закончишь? Если б знал, что тебя не увижу, Я бы крепче тебя держал. Стихотворение никак не могло вбиться в голову. Зато текст Кадиллака ты запомнил, да, Трубецкой?! — Ну Серёга, выпить то уже хочется. Не пустил бы гулять по Парижу, И тем более — на вокзал. Предложение выучить стих, дабы поразить Рылеева и заставить того расчувстоваться, принадлежало Пестелю, но когда Сергей согласился, то признаваться в том, что данная идея была шуткой — стало поздно. Так и искали они эти несколько четверостиший, сложенных в любовную поэму, два часа на пинтересте. Не купил бы тебе билеты, Не пустил бы тебя за порог. Если б знал, что вот это лето — Окончание, эпилог. — Ну Серё-ё-жа, — заскулил Паша. — Замолчи, блин, — шикнул Сергей, смотря на своего тёзку, который нервно потирал ладошки, повторяя первые две строчки, которые с горем пополам удалось заучить. Плевать он хотел на то, что завтра самостоятельная по истории, которую будет вести Николай Романов, и от которой будет зависеть его пребывание в универе. Плевать на то, что время уже одиннадцать вечера, плевать на алкоголь, манящий яркой лентой и своим названием, плевать на невыполненный реферат. Завтра собрание литературного кружка, где все будут читать стихи. И он тоже будет! Учит же, не пишет домашнее задание, а учит! Целовал бы всё ниже и ниже, Не хранил бы в себе мечты. — Если этому твоему Рылееву не зайдёт этот долбанный стишок, я ему въе- — Тебя потом Серёжа закопает. — Просто серьёзно поговорим! Как интеллигент с интеллигентом. В пизду это всё, — раздался громкий звон: что-то упало, противно звякнув. — Блядь! — Паша, блядь, перестань бить мои стаканы. Если б знал, что тебя не увижу, Я бы чаще дарил цветы. Волнение ушло на второй план, и строчки начали вытекать тягучим спокойным ручьём. Голос немного дрожал, но Серёжа уверенно стоял с листком, который был настолько смят, что казалось, был найден в мусорке и являлся ненужным написанным непонятно для чего конспектом. Пальцы тряслись. Он видел его — карие глаза сияли неким восхищением, которого Трубецкой в свой адрес не получал, а губы растянулись в блаженной улыбке. Всё тот же бежевый свитер, но с прикрепленным на груди радужным значком. Стоящие на окне фиалки, казалось, наконец расцвели и отражались фиолетовыми огоньками в светлых глазах Сергея. Я бы чаще тобой восхищался, Я бы верил в нашу любовь, А на деле — с тобою прощался, Был уверен, что встретимся вновь! Рылеев восторженно захлопал в ладоши, подначивая и других восьмерых членов клуба тоже проявить уважение. Трубецкой замер, глупо глядя на широко улыбающегося Кондратия, который, казалось, сейчас расплачется от переизбытка эмоций. Серёже тоже хотелось расплакаться, но статус не позволял, уж извините. — Это было великолепно! Просто чудесно! — Кондратий моргнул и подошёл к Сергею, положительно кивнув. Протянул тому руку, но Трубецкой застыл: тупо стоял и пялился на второкурсника, как влюблённая девчонка. Ну не позор ли? Но руку пожал, неуверенно, робко коснулся чужой ладони, чувствуя тепло. «Тёплые. Прямо как знойное лето». — Ты принят. — Что? — Сергей дёрнулся, будто выходя из своебразной апатии. Выпрыгнул обратно из ямы и теперь находится здесь и сейчас — в библиотеке, на литературном вечере. Несколько пар глаз устремились прямо на него, но Трубецкому не привыкать. Уж лучше пусть смотрят тут его ровесники, чем работающие в ректорской старики. Кондратий звонко рассмеялся, покачав головой: — Говорю, ты принят в наш клуб. «И голос. Словно соловей в июльский вечер решил порадовать нас своей песней.»

***

      С тех пор, когда долгожданным вечером двенадцатого мая Кондраша согласился пойти покататься на горках в парк, Серёжу буквально разрывало от чувств к этому поэту. Он весь сиял, даже в университете стал появляться чаще, чем удивлял не только преподовательский состав, но и друзей, который разинули рты, увидев Трубецкого, пришедшего в кои-то веки к первой паре. Эмоции захлестывали с головой, как цунами, и сносили всё на своём пути. И эти самые порывы выслушивали не только Паша и Серёжа, но теперь еще и Мишка — милый и очень обаятельный молодой человек с факультета французского, а если быть ещё точнее и перейти прямо к сути — кавалер Муравьёва-Апостола. — Кондратий согласился пойти в кино! — О боже мой, он ответил! — Если он откажет, то я напьюсь. А на смешок Пестеля: «Ты в любом случае напьешься, Серёг», — махнул рукой и мечтательно развалился на диване, представляя их первое свидание. — Подари ему цветы, — как-то раз предложил Бестужев-Рюмин, отвлекшись на очередное недоумение друга о том, как же привлечь внимание Рылеева. И Серёжа не был бы Серёжей Трубецким, если бы не пропил всю степендию за несколько дней, оставшись с дохлой крысой в кошельке. В голову пришла самая идиотская и неразумная идея, а озвучив её друзьям, те в один голос назвали его долбаёбом. Лишь Миша смягчился и добавил ещё «романтичный». Стоя перед дверцей в библиотеку, на которой висел платиновый плакат «Books and Life», Трубецкой слышал голос литератора и умирал от предвкушения. Промокнул под страшным ливнем, которые в Питере были особо частыми гостями, но таки добежал до университета, и сейчас, чувствуя влажность в хлюпающих ботинках, он улыбался. — Кондрашенька! — бесцеремонно распахнул дверь — та характерно стукнулась и закрылась обратно, — и поклонился, а-ля «распиздяй, но джентльмен». — Это тебе! Галантно достал из-за спины маленький букетик бархатцев, которые мало того, что немного завяли, так ещё и были сорваны с корнем — земля пучками осыпалась на недавно вымытый пол, но это не давало повода грустить, как считал Трубецкой. Широко улыбнулся и вручил Рылееву букет — тот хлопал ресницами, не зная даже что ответить на такое громкое завляение и презент. — Идиот, блядь, — прошипел Бестужев-Рюмин, сокрушенно покачав головой в попытках не заржать на всю Ивановскую. Покрутив в руках кучку цветов, которую толком и букетом не назовёшь, Кондратий нахмурился и оторопело взглянул на Серёжу, продолжавшего глупо улыбаться во все тридцать два. — Ты что, совсем уже? Что это за… повесничество? — голос сорвался на шепот, но звучать менее злобно не стал. Парень деланно хмыкнул, вручил обратно сей подарок — да так резко, что несколько цветков замялись. Серёжа аж оступился: — Чего-чего? — что это вообще за слово такое? По-вес-ни-чест-во. Он, что, вундеркинт, чтобы понимать такие сложные выражения?! — Уходи! Возомнил себя Онегиным? Повисло неловкое молчание, и Трубецкой изогнул бровь в удивлении, проигрывая в своей голове давние нечеткие воспоминания, которые ожили совсем как наяву, картинка стала объёмной, цветной: Онегин… Евгений Онегин… Девятый класс, литература, письмо Татьяны, двойка, ремень от бати… Точно! — Извольте, господин Рылеев, — ахуев от собственных слов, Трубецкой приподнял уголки губ вверх и протянул поэту руку, красиво покрутив ею в воздухе: — Раз уж я Онегин, то будь моим Ленским. Рылеев моргнул, кажется понял, что его завели в тупик. Все притихли и то ли до сих пор находились в шоке от выходок Трубецкого, то ли также как и он — ждали какой либо реакции и ответа. Тишина нарушалась монотонным тиканьем настенных часов, висевших где-то в глубине читального зала. А ещё Серёжа слышал стук собственного сердца — два постепенных стука отдавались звонким эхом в ушах, заглушая Трубецкому всё окружение. Он смотрел в упор на Кондратия, который откровенно был смущен. Смущен настолько, что кончики ушей покраснели, и в голове литератора невольно промелькнула мысль отрастить волосы по плечи, но исчезла также быстро, как и все предыдущие — перестать смотреть в пол, не скручивать края свитера, начать почаще жевать жвачку… Когда он понял, что что-то пошло не так? В какой момент своей жизни Кондратий понял, что такие правильные и светлые чувства, описанные в книгах всеми самыми красивыми эпитетами, он испытывает не к Наташе, которая всё время вьется подле него, а к Серёже Трубецкому… Не то, чтобы Рылеев был против, но всё казалось нереальным: вдруг он спит, а сейчас прозвенит будильник, и все ухаживания останутся позади? И как бы сильно он этого не отрицал, но он влюбился. Забив на все свои принципы, на какие-то там мечты о прекрасных отношениях (страх быть отвергнутым), влюбился! И каждый день, вставая с утра, был готов увидеть его: Серёжа принесёт шоколадку, Серёжа подсядет в буфете, Серёжа зайдёт на их вечер. серёжасерёжасерёжасерёжа В какой момент весь его мир стал крутиться не только вокруг книг и учёбы? — Кондраша, если ты сейчас откажешься, то просто знай — Паша Пестель тебя найдёт, а я вместе с ним, — подал голос Миша, снимая всё это на камеру. А он ведь и не думал. Громко рассмеявшись, качнул головой и робко поднял глаза. Рылеев широко улыбнулся, и аккуратно, совсем по-девичьи положил свою руку на большую шершавую ладонь Трубецкого, внутри которого пылал вулкан. В воздухе витал аромат корицы, а от бежевого свитера Кондраши пахло карамелью. Мир перевернулся, и одно тихое «Буду», сказанное тихим счастливым шепотом, которое услышал только Сергей, но остальные это поняли по скромному кивку, и уже в следующее мгновение обыденная библиотечная тишина разразилась радостным «Ура!».

***

— Серёженька! Глянь! Ты только посмотри на это! — чуть ли не визжал от восторга Кондратий, развалившись прямо посреди одуванчиковой поляны. Жёлтые лепестки приятно щекотали кожу и казались объемным пуховым одеялом. Солнечные лучи беспощадно палили, заставляя забыться, одурманиться и позволить погоде и летнему обострению ударить в голову. Трубецкой присел рядом и достал из рюкзака термос, сделав освежающий сознание глоток специально заготовленного с вечера холодного лимонада. «Он домашний, Серёжа! Это тебе не магазинная химия!» — На что смотреть? — На облака! Вот уже два месяца длятся их отношения, и Трубецкой буквально вдохнул свежего воздуха. Он ощущал себя самым везучим человеком на Земле, которому за непонятно какие заслуги преподнесли это чудо — молодого любителя поэзии и всего революционного, который сейчас, лёжа в джинсовом комбинезоне и смешных солнечных очках, чья форма было похожа на «недосердца» — плёл венок, умело переплетая цветы между собой. Лето отдавалось в душе тёплыми порывами любви. Всё было настолько ясным, что даже дождливые вечера грели сердце. Вот они — молоды, влюблены и до того счастливы, что выбегали танцевать на улицу в самый порыв ливня — без зонта, в одних резиновых сапожках и колонкой в сумке-шоппере. Сегодня играет Чайковский.

Моя ты любовь. Книги, звёзды, и всё так непросто. Прогулять со мной пары я тебя позову.