Две правды

В Торфинне сто шестьдесят сантиметров злости и все пятьдесят четыре килограмма ненависти и желания убить одного конкретного плешивого. А еще жесткое требование к самому себе — чтобы смертельная рана была нанесена им. И только, черт возьми, им. Чтобы только его ножи достали до сердца, а не бывшая царапина вскрылась и сердце через нее вытолкало галлон крови. Поэтому после каждого ранения Аскеладда Торфинн рядом — ругается, скрипит зубами и разрезанную кожу сшивает раскаленной иглой, спирт льет, тряпками перевязывает. Аскеладд порой и не соображает — а вокруг все уже так доверяют Торфинну здоровье командира, что слова не смеют сказать, когда он врывается в комнату посреди доклада. — Пора менять повязки, — и взгляд, щедро сдобренный ненавистью — мрачно-хмурый. Не терпящий возражений. Аскеладд ухмыляется, а докладчики в ту же минуту выскальзывают из покоев командира. Взгляд Аскеладда все его мысли содержит — подойди да прочитай, но Торфинн читать не умеет. Проходит, садится и молча, резкими движениями одежду стягивает — в то время как на губах Аскеладда растягивается мерзкая улыбочка. — Старый извращенец, — фыркает Торфинн, разматывая бледно-розовое тряпье. Дотягивается до теплой воды, предусмотрительно кем-то уже принесенной, рану промывает, снова заматывает. — Хотел бы убить безоружного — убил бы. Да кому ты сдался дважды продырявленный. Аскеладд фыркает, пальцами по чужой руке пробегается едва слышно, а Торфинн мстительно стягивает концы тряпья сильно — чтоб побольнее было. Аскеладд шипит, но ухмыляться не перестает. — Какой страстный, — хрипит он, а Торфинн хмурится крепче и встает с кровати поспешно, отворачивается уже, когда мозолистая рука — горячая — вновь касается кожи, настойчиво сжимает запястье, не пуская — не позволяя больше и шагу сделать. — Пусти, плешивый, — рычит приглушенно сын Торса. Аскеладд усмехается громко. — Только если ответишь мне. — Не на что отвечать. Торфинн огрызается, а Аскеладд вздыхает тяжко, головой качает, словно на неслуха мысленно сетует. Впрочем, думает он, глядя снизу вверх на обращенный к полу горящий взгляд одержимого местью молодого викинга, так оно и есть. Неслух — лучшее слово, описывающее Торфинна в этой ситуации. — Ты меня любишь, — говорит — не в первый раз, — а у Торфинна зубы так громко скрежещут, что того и гляди раскрошатся от давления, — и я тебя люблю. Услышь, мститель мелкий. Торфинн из захвата руку вырывает — резко, правильно, так, как нужно. Не в первый раз, в конце концов. — Я убью тебя, — шепчет он. И выходит за пределы покоев Аскеладда, дверью чуть не хлопая — так сильно, что будь в комнате окна — задребезжали бы и пошли перезвоном. Аскеладд качает головой и опускает руку, которой удерживал запястье Торфинна, на угол кровати. Переводит взгляд на розовую тряпку, свисающую с края кадки с водой. — Любишь, — сказал он в пустоту, не двигаясь с места. «Убьешь», — тоже слова верные, подходящие. Правдивые. Убьет когда-нибудь — это точно. Пронзит мечом сердце или голову снесет — неважно, — а потом потеряет вкус к жизни — ни цели, ни семьи, ни друзей — одинокий и сломленный победой убийства в поглощающем самую душу конфликте интересов. Любовь или месть? Счастье — или убийство? Торфинн слишком упрям, чтобы вот так отступиться. Сколько бы ни пытался Аскеладд. Мститель — он на то и мститель, чтобы нести возмездие — даже в ущерб себе. Он вздыхает. Рукой проводит по свежей ткани, упруго скрывающей рану на плече, спиной опускается обратно на кровать. У него еще есть время до того, как злого Торфинна увидят те, кто еще должен ему доклад, и он планирует это время провести с пользой. Поспать.