Тиски

Он любит смотреть на красный закат, ощущать приближение конца дня. Вдыхать вечерний воздух и просто наслаждаться столь коротким моментом. Закуривает вначале одну сигарету, затем вторую, наблюдая за алым тлеющим огоньком, и вспоминает глаза, которые смотрели отстраненно, виновато. Вдыхает дым, запуская смолы в свои легкие, и прикрывает карие глаза. Ему тяжело. Этот ненавистный закат, запах сигарет и синее небо, как его глаза. Именно в такой же закат Чуя, сжимая руки в кулаки, сообщил, что между ними все кончено. А Дазай тогда стоял и не верил ни единому слову Накахары. Но тот рычал, вырывался из объятий и кричал, что это неправильная любовь. Что это ошибка. Он крутил своим телефоном, показывая красивую брюнетку, и нагло втирал ему, что нашел ту, с которой ему хорошо. Это было последней каплей. Руки сами опустились, а глаза потухли. Он все понял — Чуя устал от отношений. Устал от присутствия Дазая и просто ушел. Осаму отпустил его. Не потому что разлюбил, нет, он любил, любит и будет любить дальше. Дазай любит так сильно, что сердце сжимается в тиски, что очередной вдох отдается неприятной болью в душе. Впервые в жизни, Осаму ощущает, что его неидеальный мир рушится на глазах. Сигарета догорает, окурок летит в пепельницу. Дазай выдыхает сизый дым и закрывает окно. Закат прошел, как и дикое желание разорвать грудь, лишь бы выскрести эту боль, которая не просто сжимала сердце в острые тиски, а сжимала легкие при каждом вздохе. Он просто хотел быть счастливым, хотел любить и быть любимым, как все. Хотел понять, что жизнь чего-то стоит. Но уже в который раз понимает, что все тщетно. Что все обещания помнит лишь тот закат и ветер, который унес их с собой. Накахара, как и Дазай, смотрит на закат, вспоминая тот день, когда сломал человека, который и так держался на добром слове. Он помнит, почему так сделал. Мори в тот день сказал, что чувства портят Двойной Черный. Миссии начинали хромать, а исполнение становилось грязным и нерасторопным. Дазай допускал ошибки, а Чуя всякий раз пытался его защитить. Разговор с боссом был серьезный, в буквальном смысле под прицелом. — А какая разница? Он сломается еще больше и будет искать смерти! — доказывал Накахара, однако Мори был непоколебим. Угрожал Чуе, что уничтожит всех детей, которых голубоглазый защищал изначально… Это сломало рыжеволосого. Он кивнул, обещая, что порвет с исполнителем и никогда не расскажет ему истинной причины расставания. Каждый крик, фотография некой девушки вырывались с такой болью, что Чуя был готов вместо этого кричать: «Прости!». Но он упорно продолжал твердить, что шутил, что притворялся. Видел, как в карих глазах исчезало то, что он так любил. А затем Дазая, которого он знал, не стало. Появилась тварь, которую боялся даже сам Огай. Работа Двойного Черного действительно направилась. Однако ни о каком взаимодействии и речи не было. Указы выдавал Дазай и сам же их исполнял. А кто считал, что он ошибался, тот встречал пулю в лоб. Со временем с Дазаем никто не хотел работать. С ним вообще разговаривать боялись. Мори успел пожалеть, потому что верный пес — больше не ласковая псина. Это был неконтролируемый зверь, готов отгрызть руку даже собственному хозяину. Казалось бы, проще застрелить непослушную псину, но Огай знал, что виноват в этом больше, чем кто-либо другой. А затем начались серьезные проблемы. Дазай перестал выходить на связь. Он все меньше хотел идти на задания, больше сидел в офисе, разбирался с бумагами, а после вообще не показывался на публику. Акутагава несколько раз приходил к суициднику домой, но слышал одну и ту же фразу: «Уходи, если не хочешь получить пулю в лоб». И он уходил. — Чуя, — голос Мори пугает юношу, который стоит у окна своего кабинета. — Поговори с ним, он наверняка ждет, — мужчина говорит тихо, даже чуть неуверенно. — Да? После того, что я ему сказал? После того, что Ты мне приказал? — в босса летит ваза, а синие глаза со злостью смотрят на черноволосого. — Я знаю, что ошибся, — он уклоняется, однако от ножа не успевает. С предплечья течет алая жидкость. — Ты убил его моими устами, — Чуя больше ничего не говорит, он уходит. Хочет ли он встретиться с тем, кого так сильно любит? Хочет, но впервые в жизни, он настолько боится. Ноги сами приносят его к знакомой двери. Закусив губу, он стучит: тихо, но настойчиво. — Я просил уйти! — доносится с той стороны. Голос на грани истерики, отчего становится так тошно. Донельзя больно. — Дазай, — Чуя скребется и вновь стучит. — Не-ет! Хватит! Прекрати! — это точно всем знакомый Осаму? Чуя не выдерживает и взламывает дверь, а затем замирает в ступоре. Он никогда не видел своего напарника таким. На бледной коже, нет живого места. Новые шрамы, старые — сковырнутые. Больше всего ужасает грудь. Она не то порезанная, не то расчесанная до крови. А может, и то и другое. Безумный взгляд, в котором читалось отчаянье, боль и что-то еще. — Дазай! — Чуя кидается к нему, хватая того за плечи. — Больно! Горит, — кричит мужчина, продолжая расчесывать грудь. В одной руке лезвие, второй он расковыривает раны. И он говорит именно о тех тисках, что сжимали его сердце и душу. Слезы. Чуя впервые ощущает, как по его щекам стекают слезы. Он знал, что порой слова: «Я шутил, просто играл», могут причинить боль, но не понимал, что на столько большую. Он не выдерживает и прижимает Дазая к себе, целуя его сухие губы. — Прошу, остановись! Я солгал, слышишь? Я просто не мог, не мог поступить иначе, — Чуя извиняется, гладит его по щеке, но это не особо помогает. Осаму вырывается, пытался снова достать «тиски». — Я люблю тебя, Дазай! Тишина. Карие глаза смотрят в синие. Они ищут усмешки или очередной шутки больного воображения. Это не первое видение Осаму. Не первые слова Чуи. Но почему-то сейчас, они кажутся такими реальными. Живыми. Хотя почему кажутся? Они таковые и есть. В голове закружилось. Большая потеря крови или же столь серьезные повреждения дают о себе знать. Но карий взгляд становится мягче, а затем и вовсе тускнеет. Сознание угасало медленно, Дазай успевает что-то прошептать, падая головой в теплую грудь рыжеволосого паренька. А последний глотает слезы и прижимает тело любимого к себе. Когда он успокаивается, звонит Мори, прося оказать медицинскую помощь. Врач ничего не отвечает, он отключается и уже едет на знакомый адрес. *** Осенние листья падают на землю, подхваченные в последний полет легким дуновением ветра. Молодая пара парней стоит на крыше высотки и просто наблюдает за закатом. Один парень высокий и худой, а второй чуть ниже, в хорошей форме. Ветер развевает подолы их плащей. Лишь подойдя к ним ближе можно увидеть, что один был весь в бинтах, с чуть тусклым карим взглядом, а второй бережно сжимал руку первого и смотрел своими синими глазами. — Дазай… Я очень люблю тебя, — он тепло улыбается, наблюдая, как безучастное лицо любимого искажается в чуть сумасшедшей, но такой теплой и родной улыбке, отчего на душе у рыжика становится тепло. — Люблю, — хрипло говорит Дазай. Он потерял свой голос еще в тот день, когда искромсал себе грудь и шею. Они не вспоминают ту ситуацию, но Чуя помнит все. Помнит, как сидел у его палаты. Помнит, как молил Мори спасти его. А также помнит, как Огай молил о прощении не только его, но и самого Дазая. Сейчас все хорошо, они счастливы. Живут вместе, работают вместе. Все вместе, и это греет душу синеглазого паренька.