Истории о деде (и дедах)

      Всё неспокойно было Дашеньке. Ночью кашель её душил страшный, а днём тоска неведома съедала. Олежа весь в работе был, ничего не замечал. Ночами крепко спал, днём в мастерской пропадал. А Дашенька всё бегала то по хозяйству своим помогала, то в комнатушке своей сидела да в окно с Картошкой на коленях смотрела.       Однажды постучалась к ней Надюша, а Дашенька и не услыхала. Сидела да всё думы свои мрачные думала. Не дождалась ответа Надюша, робко приоткрыла дверь да просунула свою головку светлую в комнату. Поглядела на Дашеньку и окликнула её тихо, но не отозвалась Дашенька. Наконец, перестав робеть, зашла Надюша в комнату к Дашеньке, прикрыла дверь тихонько и подошла к девушке. Картошка взглянула на пришелицу, зевнула и потянулась. Только тогда заметила Дашенька Надюшу и удивилась.       - Ты чего это?       - Да вот, - замялась девица и потупила глазки, - последние несколько седьмиц ходишь ты ни жива ни мёртва, а ночами слышно, как кашель душит. Знаю, что слаба здоровьем, хвораешь часто, травами лечишься, но недуг-то окаянный всё никак не идёт от тебя. Может, тревожно тебе от чего-то иного? Не могу я больше на тебя такую глядеть, сердце разрывается. Я посреди ночи сегодня проснулась отчего-то, тебя вспомнила и как разрыдаюсь! – Надюша прижала руки к груди, а на глазах у неё слёзы навернулись. - Кирюшу разбудила почём зря, полночи меня успокаивал, так к рассвету я только глаза сомкнуть и смогла. А он и не спал, на работу пошёл. Да пока успокаивал сказал мне, раз тревожно так за тебя, значит поговорить с тобой надобно. Негоже так терзаться…       Дашеньку тронула забота Надюши. Грустно улыбнулась она и попросила девушку рядом присесть. Села Надюша на соседний стул, а Дашенька, погладив Картошку за ухом, сказала:       - Не знаю я сама, что такое. Тревожно мне как-то, душа не на месте, а от чего – сама понять не могу. Вроде хорошо всё, и Олежа пить бросил, а не хватает мне чего-то, хоть убей! – в сердцах воскликнула Дашенька.       - Ой, что ты!       - Да не в том смысле… Что ж ты тревожная такая, голубка… И я ведь как ты была, душа чистая, словно ручей… Но ты такой и останешься, Кирюша твой худа не сделает тебе, в беде не оставит, а мой Олежа вот… Да что там, - отмахнулась Дашенька. – Раньше окроме бутылки ничего не видал, а теперь не видит ничего, кроме лаптей и валенок. Ну, нехай… Пускай работает, всё лучше. Только вот когда тревожно мне, некому утешить, успокоить. Тоскливо мне и одиноко. Вот должно что-то случиться, словно в ночи крадётся, а что… Не понятно!       Так и сидели две девицы до вечера, о судьбе говорили да думы невесёлые думали. Вечер наступил, солнце село, пора семье и за стол сбираться. Расселись все, принялись за трапезу, а Дашеньке всё не то, ложкой только по тарелке водит. Заметил наконец Олежа, что не так что-то с женой.       - Ты чого это? – спросил он. – Захворала снова?       Усмехнулась Дашенька, взглянула на мужа и ответила холодно.       - Ешь. Больна я давно. Случится скоро что-то. Ешь поэтому молча.       Не по себе стало Олеже. Уткнулся он в тарелку и принялся есть, больше Дашеньку не трогая.       На утро Дашенька совсем место не находила.       - Дашенька, душенька наша, что такое? – не на шутку встревожилась баба Рая.       - Сама не знаю, - чуть не плакала Дашенька, - места себе не нахожу, в груди всё от тревоги сжимается, сердце, как голубка испуганная, - девушка прижала свои тонкие белые руки к груди, - заходится. Словно…       Но тут её прервал бойкий клич с улицы:       - Э-гей, народ, к вам гость идёт!       Дашенька с бабой Раей удивились и поспешили на улицу гостя встречать, а его уже озадаченный дед Прохор во двор завёл. Выглянули тут дед Бо со старым дедом и обрадовались.       - Э, да это же дед Сисисэн! Наш великий обжора-алюторец! – воскликнул дед Бо. – Давно не видались, старина!       - Алутальу*, - подмигнул дед Сисисэн.       - Ой тебя, - проворчал старый дед. – А ну, баба Рая, накрывай на стол!       И, по старой доброй традиции, которой ни конца ни края не видать, накрыли на стол, чтобы нового гостя встречать – очередного родича.       Пол семьи его вообще не знала и слыхом о нём не слыхала.       - А что это за алюторец? Значит-то что? – поинтересовалась баба Груша.       - Народ это мой, - вздохнул дед Сисисэн, - мы на севере Камчатки жили себе, да выродились все. Вошли в состав коряков, вот что про нас говорят. А я остался один-одинёшенек, кто ещё хранит память предков и кровь их. Мать моя из осёдлых была, батька из кочевых. Сначала мать померла, потом брат, после батька, сёстры одна за другой, и последние два брата в конце выродились. Да и все мы рассеялись, влились кто в кого, помёрли да дети их и внуки уже с другой кровью родились. Вот вспомнил я детство и юность, как сюда приезжал гостить, да и в молодые годы, как батька жив был, навещали своих. Вот и решил наведаться. Авось моя родня тутошняя ещё жива да здорова будет.       - Ещё як здорова, куда ж мы денемся, - усмехнулся старый дед. – Живот-то у тебя ещё прежний? Тот же обжора?       - А то, - улыбнулся дед Сисисэн во все свои белоснежных тридцать два, не смотря на довольно преклонный возраст, зуба.       - А как вы друг дружку-то, пни старые, узнали? – удивилась Гастасья.       - И почему я его не помню? – удивилась баба Груша.       - И как вообще умудрились мы родню аж с Камчатки заиметь? – ещё больше удивился дядя Лёва.       - Ой, да було бы шо мудрить, - вмешался старый дед. – Это наша родня ещё во времена моей молодости, когда я совсем голубчиком был да под стол пешком ходил, туда запёрлась и переженилась. Их была добра половина. Так и вышло.       - А не помнишь ты его, - ответил бабе Груше дед Бо, - потому что в отъезде была, когда он нас навещал.       - А узнали, - улыбнулся дед Сисисэн, - потому что родня друг дружечку всегда заприметит.       - Ой, а расскажите про свою семью, дед Сисисэн, - подсела к гостю Дашенька и с живым интересом взглянула на него. – И на долго вы к нам погостить? Али может и пожить захотите остаться?       - Да у нас уже полна хата людей, - проворчал дядя Лёва.       - А тебе жалко? – накинулась на него баба Рая. – Мы всей семье рады. Дед Сисисэн, ежели податься некуда, да и душеньку твою никуда не тянет, то оставайся у нас.       - Некуда податься это верно сказано, - улыбнулся, словно солнышко из-за тучки выглянуло, дед Сисисэн, - родичей-то у меня большо, окроме вас, и нет. Все сгинули, только вы и остались. Я и пришёл-то, чтобы проситься на постой, коли на порог пустите.       - Шо за речи такие, а? – взвился старый дед. – Да мы ж тебя шо это, кровь-то ридную, и не пригреем, не приласкаем? Да як твой язык поганый, бусурманин ты эдакий, такое повернулся сказать? Хочешь жить – живи! Мы тебе рады, и кров дадим, и накормим, и приголубим, чёрт ты наш северный!       - А ну не ругаться, - прыснула со смеху баба Рая и шутливо пнула старого деда по ноге.       На том и порешили, что остаётся дед Сисисэн жить. Кровать ему нашли, перину постелили, в бане искупали, спать уложили.       - А прожора он у нас, - сказал дед Бо. – Держись, Зоя. Не зря его Сисисэном назвали.       - Ой да ну, - отмахнулась баба Зоя. – Жалко что ли? Скажешь тоже.       - А почему не зря его так назвали? – поинтересовалась Дашенька. Она словно ожила, вся подобралась и засуетилась. Прямо на глазах расцвела.       - А это ты у него узнай. Расскажет он тебе свои поверья, и про Сисисэна-обжору тоже.       Дашеньки щёки заалели, разрумянилась она вся и побежала к себе утра дожидаться, чтобы деда Сисисэна про имя да про народ пораспрашивать.       - Э как гляди, - сказал дед Михеюшка, - у нашей Дашеньки прям ланиты как розы. Как деда Сисисэна увидала, так и расцвела прямо вся. Э, будет чёй-то.       - Будет что будет, - проворчал дядя Лёва. – Только пусть меня не объедает.       - Никто у тебя последний кусок изо рта вырывать не будет, - рассердился дед Нетет. – Про меня тоже такое говорил?       - Дак ты ж не такой обжора был. Ты, дед Нетет, видал вообще, сколько он всего умял?       - А ты, голубчик, чтобы не голодать, помогал бы мне на кухне, - сказала баба Зоя дяде Лёве.       - У меня это, - тут же поник дядя Лёва, - дела. – И мигом его как ветром сдуло.       - Дела у него, - усмехнулась баба Рая, уперев руки в боки. – Знаем мы его дела: кроватные да перинные. Такие же дела, как у Янки да деда Прохора.       И разошлись все по комнатам да кроватям до самого утра.       И эту ночь спалось Дашеньке сладко и крепко, чему был несказанно рад Олежа – наконец и он хорошо выспался.       А на утро вскочила Дашенька ни свет ни заря, глядь – а дед Сисисэн уже на ногах с утра, по двору ходит, хлопочет, управляться помогает. Дашенька шустренько оделась и метнулась к нему.       - Дед Сисисэн, а дед Сисисэн, - подскочила, аки лань, Дашенька, - давайте подсоблю. А расскажите-ка, дед Сисисэн, а почему вас так назвали?       - Ну, - по-доброму улыбнулся дед Сисисэн да так, что все его складочки-морщинки на лице лучами солнышка показались Дашеньке, и, не смотря на старость, красивым он девице весь почудился, - есть у нас сказки об Куткыняку. Семья у него большая была, прямо як наша. А Сисисэн племянником его был, обжорством отличался. Матушка моя, пока я в утробе был, всё наесться не могла никак. И назвали меня Сисисэном за то, что в утробе всё требовал чего съестного. И с рожденья я всё время был голодный, больше надо было, чем остальным.       - А расскажите мне, дед Сисисэн, сказки про этого вашего Куткыняку и побольше про его семью. – Попросила Дашенька.       - Ну а почему бы и не рассказать. – И принялся дед Сисисэн сказки Дашеньке сказывать, да не забывал дело делать, а Дашенька вокруг него вертелась, подсказывала, что куда и как, да и сама помогала.       Будто и не было хвори её, полна была сил и крепка Дашенька, радостна была. Все домашние глядя на её суетливость вокруг деда Сисисэна диву давались. А Олежа проснулся, увидал это, пуще других диву дался, затылок почесал, плечами пожал да за стол пошёл, а там и на работу.       Вечером за столом Олежа глядит – нет рядом с ним Дашеньки. Сидит его жена ненаглядная с дедом Сисисэном, рот раскрыв, его сказки слушает, да посмеивается смехом таким радостным, что на звонкий ручей похож. Никогда прежде с Олежей она так не смеялася. Стало Олеже как-то не по себе, грудь сдавило, да он отмахнулся от этого. На усталость свалил, да на желанье выпить чего покрепче. Утром проснулся он ни свет ни заря от того, что холодно как-то было, пусто, что ли. Повернулся на другой бок и увидал, что нет рядом Дашеньки. Крутился Олежа, вертелся, а после и рассвело, вставать пора было. Вышел на крыльцо, а там Дашенька опять вокруг деда Сисисэна вьётся да своим смехом заливается.       - Да что это такое? – вмиг стал чернее тучи Олежа и окликнул жену. – Дашенька?       Дашенька оглянулась, помахала ему и вновь с дедом Сисисэном принялась прерванную беседу вести. Тут Олежа побагровел весь. Увидал его дед Нетет, подошёл и спрашивает:       - Ты чего это, Олежа? Захворал шо ль? Выглядишь неважно.       - И давно она так с ним? – глухо спросил Олежа.       Дед Нетет его сразу понял, улыбнулся, обнажив свои чернючие зубы, и сказал:       - Да с самого его приезда.       А потом ушёл.       Увидал это дед Михеюшка, подошёл к деду Нетету и спрашивает:       - Зачем ты ему это сказал? Видно же, что от ревности с ума сходить начинает. А ты масла в огонь.       -А, - отмахнулся дед Нетет, - ценить будет лучше то, что имеет.       Вот седьмица пролетела, Дашенька всё так же вокруг деда Сисисэна вьётся, как дитя малое, охоча до рассказов, да и детвора всегда чуть что, так тут как тут – сказки новые охота и им послушать. А Олежа с ума сходит, скрипит зубами, места себе не находит.       - Ты уже как почти сгнившая картошка, - сказала ему наконец баба Рая, а он и не услыхал её. Из окна смотрел, как во дворе на лавке дед Сисисэн окруженный детьми сидит, а рядышком тут же и Дашенька, слушает внимательно, в глазки глядит вкрадчиво.       - Развлекает дед Сисисэн Дашеньку так, как никто прежде, - съязвила проходящая мимо Юленька. – Видать, по сердцу пришёлся нашей Дашеньке этот славный дед Сисисэн, да и ему в радость, что его слушают.       Тут Олежа не выдержал, кинулся прочь. Залетел он в погреб, подскочил к бочке с ячменным пивом, которая для празднеств тут стояла, рванул на себя крышку, а та так легко снялась и улетела так, что от неожиданности сам Олежа отлетел к лестнице и грохнулся прямо на спину.       - Ох, - выдохнул Олежа, так как дух из него весь чуть не вышел.       Встал он, почесал затылок от удивления, прислушался, смекнул, что к чему и тихонечко, как мыша мимо кота крадясь, на цыпочках подошел к бочке. Увидал, что бочка сильно от стенки отодвинута, а вокруг ящиков странных понаставлено, которые и быть здесь не должно. А кое-где и проход есть – проползти можно. Заглянул Олежа за бочку, а там сидят, согнувшись в три погибели, Ваня и старый дед, у них две трубочки деревянные, которые в бочку с пивом воткнуты, и они по-тихому пиво-то посасывают… А пива того уже с половины бочки и нету.       - Ну уж древний, - прошипел сквозь зубы Олежа, - ну уж это ни в какие ворота уже не лезет!       Ваня испуганно поднял голову, ойкнул, мигом вытащил трубочку и вставил маленькую пробочку. Старый дед же ещё разок потянул пиво и посмотрел на Олежу.       - А ты тут шо, святой шо ли? Не за этим ли сюда пришёл? Присоединяйся!       - Да ты чего, древний, совсем ополоумел шо ль? Думаешь, как до бочки доберутся, как увидают её почти пустую, не поймут, чья проказа?       - А я на Ваню нашего всё скину, - пожал плечами старый дед и снова к трубочке присосался.       - Эй! - словно индюк надулся Ваня. – Это я-то почему ещё вдруг?       - Да от тебя, - важно ответил старый дед, - хмелем больше то и пахнет. А от меня, - снова присосался к трубочке.       - Только крысами и несёт, - закончил Олежа, отчего старый дед пивом захлебнулся.       Олежа как схватил старика за ворот, да как потянул на себя с силой в нём неслыханной-невиданной, что дед от испуга весь сжался в комок. Вынес его Олежа из погреба, словно котёнка за шкирку принёс. А вслед за ним, виновато потупив взор, и Ваня вышел. Усадил Олежа на пол старого деда и сказал:       - Вот, полюбуйтесь. Вместе с Ваней в погребе устроили… Балаган. Бочка с пивом считай пуста.       Собрались все домашние, смотрят на старого деда как на нашкодившего котёнка, а он и впрямь на него был похож. Тут Дашенька и спрашивает недовольно, уперев руки в боки, да сдвинув свои пшеничные брови:       - А ты чего там забыл? За компанию хотел? Опять за старое?       Олежа на неё и не глянул, вон пошёл сначала из хаты, а после и со двора.       - Чего это с ним? – удивился дядя Лёва.       - Ревность-тоска съедает. Обида гложет, - ответила Стаська. – Иван, утомилася я. Помоги мне, радость моя, лечь пораньше.       Прошла ещё седьмица, Олежа как сам не свой ходит-бродит, зато Дашенька вся словно расцветает заново. Хвори, которая всё никак от девушки не отходила, как и не бывало.       - Словно рукой сняло, - поделилась Гуленька с сестрой.       - Да, - ответила Юленька, - нашу младшую сестрицу словно подменили. А Олежа весь и изводится. Чего только? Она и раньше, как только дед какой у нас объявится, радовалась ему и подолгу не отлипала, пока сказок не наслушается. Дак Олежа на это и внимания не обращал.       - Ну тогда ему хмель глаза застилал, - пожала покатыми плечами Гуленька, - а сейчас трезв, как стёклышко и видит, что Дашенька им совсем не интересуется. Да и она, ласточка наша, как тогда голос подала, терпеть его выходки перестала, так больше и не крутится вокруг мужа своего, аки собачка подножная. Это Олежа тоже почуял.       - Поздно только спохватился, - бросила Юленька.       - Ну, поздно не поздно, а спохватился-таки ж. Да и обычно Дашенька к новым старикам так долго и так рьяно внимания не оказывала, что Олеже до того было?       Сёстры ещё пообсуждали младшенькую с её мужем, да и разошлись.       Собралась семья как-то вечером за столом, шумное и весёлое воскресное застолье у них было. Дашенька снова уселась подле деда Сисисэна и давай снова с ним ворковать. Не выдержал Олежа, положил ложку с салатом в тарелку, встал из-за стола и подошёл к жене. Тронул её за плечо и, сиплым от злости голосом сказал.       - Сядь со мной.       - Чего это? – удивилась Дашенька, даже не взглянув на Олежу.       - Муж я твой, вот чего. А ты меня то и делаешь, что сторонишься, как чумного. Хоть раз сядь и посиди со мной.       - Скучно с тобой, - дёрнув плечом, Дашенька скинула руку Олежи. – Ты мне разве интересного чего рассказать сможешь?       - Скучно? Как так… - у Олежи голос от обиды так и задрожал.       Раскраснелось его лицо, слёзы на глазах выступили, стукнул он ногой по полу от досады, да все так и притихли от неожиданности.       - Ты чого подле дочери моей буянишь? – нахмурился Стёпушка.       - Чого? – Олежа глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в голосе. – Это я-то чого? Это он-то чого творит, а? – ткнул пальцем в деда Сисисэна. - Это где это видано, а? Это чего это делается, я всё в толк взять не могу! Да ну этих дедов, тьфу! Ещё жену мою будут уводить! – развернулся Олежа и кинулся прочь из хаты.       - Нехорошо как-то, - тихо сказал Кирюша. – Ой как нехорошо.       - Сам виноват, - буркнула Дашенька. – Как жене время не уделять, так всё правильно делается, а как жена время не уделяет, так что это делается сразу-то!       Встала Дашенька из-за стола и ушла к себе в комнату, в сердцах стукнув дверью хорошенько.       - Э, - сказала Гастасья, - чого это у нас делается.       - Вы простите меня, - почесал голову дед Сисисэн, - что я рассорил их. Не хотел и не ведал, не думал даже.       - Э, - отмахнулась Гастасья. – Да они всю жизнь не в лад да не в попад. Не ты тут виноват. Может и хорошо, что так всё вышло. Может Олежа одумается и начнёт должное уважение жене-то оказывать, пень такой трухлявый. И как мы Дашеньку-то нашу за такого замуж выдать-то умудрились, а?       - Да что тут говорить, - вздохнул Стёпушка. – Давайте лучше есть.       Закончили ужинать в полной тишине. А поздно ночью Олежа вернулся. До утра в их с Дашенькой комнате свечи горели, до утра слышались тихие разговоры да всхлипы. К рассвету всё вроде успокоилось.       На утро собрались все бодрые да весёлые. Все бодрые, кроме Дашеньки с Олежей, которые каждую минуту только и знали, что зевали.       - Вы б поспали, - сказал дед Михеюшка.       Олежа отмахнулся:       - Ага, знаемо… - и зевнул, недоговорив.       Поели и разбрелись, кто куда. Олежа с Дашенькой и вправду пошли спать, а дед Сисисэн со старым дедом, дедом Нететом, дедом Бо, Прошей, Сёмой и Тымофэем на прогулку по окрестностям пошли.       Вернулись к ужину все грязные, помятые, с сеном в волосах, румяные, прямо…       - Як яблочки наливные, - сказала баба Груша тёте Саше.       - Ну и хорошо, - пожала плечами тётя Саша и передала банку с молоком Николе.       Собрались за ужином все, и Дашенька подле Олежи сидела, но после ужина присела на лавку к деду Сисисэну и принялась его вновь расспрашивать да слушать внимательно.       Олежа сначало было надулся, как сыч, но потом вздохнул, почесал патлатую голову и успокоился.       - Ну, - сказал он сам себе, - надо тож послушать, о чём он там языком чешет. – И подошёл Олежа поближе, примостился на соседней лавке и принялся внимать рассказу.       Дашенька мельком взглянула на мужа и только улыбнулась.       Пролетела седьмица ещё одна, начал дед Сисисэн со старым дедом постоянно куда-то пропадать, а Олеже и в радость, что Дашенька вокруг новоприбывшего жильца больше столько не ошивается. И вот однажды вечером встал дед Сисисэн из-за стола и объявил:       - Я на следующей седьмице женюсь!       Все, кроме старого деда, так и обомлели.       - Это ж как так? – первой опомнилась Юленька. – За кого это?       - Да вот, - ответил старый дед, - гулять мы повадились по местным сёлам, хуторам да дерёвням.       - Цыц, - прервала старого деда тётя Саша, - мы деда Сисисэна хотим послушать. От твоей болтовни уже голова трещит.       - От моей-то? – обиделся старый дед. – Да как у вас от его болтовни-то ничого не трещит? У него ж язык-то безкостлявый, орды на вас не хватает! И на язык, шо мёдом кому-то намазан! Да он же трепло больше меня раза в три. Эдак и в четыре даже можно.       - Ой, - поморщилась Янка, - ну в самом деле, дай деда Сисисэна послушать. Он интереснее сказывает.       - Вот же чертинка малая. И где такого понабралась? Полинка вроде порядошна дивчина… Эх… – и умолк старик, давая слово деду Сисисэну.       - Ну, как и сказал древний, гулять мы повадились то тут, то там. Красоты, просторы, аж дух захватывает! А на третьем хуторе повстречал я Варрварушку… - дед Сисисэн так и расплылся в улыбке. – Ладна, мягка, глаза васильковые задорные! Тут я и понял – влюбился. Так вот с ней свадьбу и сыграем.       - Это ж где мы вас поселим? – забеспокоился дядя Лёва. – Кому с кем придётся комнату делить, чтобы старожё…Молодожёнов-то поселить?       - А тебе шо, жалко? – поинтересовался Николий. – Шо это за речи такие у нас? Надо – ещё хоть с сотню комнат построим. Хоромы наши всех приютят. Все поместимся, все с удобствами будем. Никого не обидим.       - И правда, - сказал Кирюша. – Нам бы уже сейчас пару комнат пристроить не помешает. Семья растёт, а кому-то и своего уголка хочется. Думаю, так и можем поступить. Мы ведь, если вместе соберёмся, вмиг всё сделаем. Верно говорю?       Все дружно согласились и порешили, что тройку комнат им и правда не мешает отстроить дружненько.       - Да только вы не переживайте, на меня не надо. У моей Варрварушки хатёнка своя да хозяйство от прошлого мужа. Она уже седьмой годок як вдова. У ней и будем жить потихонечку.       Олежа шумно и с облегчением выдохнул:       - Вот и хорошо. Иди, дед Сисисэн, женись и будь счастлив. Да за Дашеньку не переживай, я её вместо тебя развлеку как-нибудь.       Тут дядя Лёва внезапно расхохотался:       - Да ты не расслабляйся, Олежа. Может на смену деду Сисисэну другой дед объявится и попытается Дашеньку у тебя из-под носу-то увести, ведь в нашей-то семье дедом земля полнится.