Just me and you

Когда дело касается Сана, Сонхва готов терпеть вечность. Готов выстоять бесчестное количество ударов, нанесённых по его итак хрупкому сердцу; готов пройти все трудности, что повстречаются на его пути, ведь все только начинается в восемнадцать; готов каждый раз отдавать частичку себя Сану, не прося ничего в ответ — того самого, нужного, в любом случае никогда не получит. Сонхва не дождётся нежных поцелуев в губы, объятий по утрам и совместных вечеров за просмотров фильмов. Потому что Сан такой, какой есть — взбаламошный, активный и слишком... просто слишком для этого мира. Потому что Сонхва для него лишь любимый хён, почти как старший брат, что всегда рядом и знает как помочь. Людям так свойственно кромсать сердца друг друга в пух и прах, что Сонхва привык — видимо так и должно быть. Невзаимность в самой сильной, но при этом чистой и невинной, почти в детской форме. Пак никогда не сделает то, что не понравится Сану: не хочет видеть расстроенное лицо, которое не будут украшать милые ямочки. Чхве, видимо, не думает о чувствах старшего в той же степени, что заботятся о нем самом — может позволить себе иногда дерзить, заставляет переживать из-за частых ночных прогулок по пустому городу. Но при любой проблеме или неудаче он бежит к брюнету плакаться в острое, такое родное, плечо. Потому что Сонхва не может отказать. Потому что он — не больше чем хён, что никогда не станет ближе. Находится на расстоянии вытянутой руки, но так далеко, почти недостижимо. Сонхва впервые в жизни жалеет, что родился раньше, чем кто-то: хотелось бы до сих пор оставаться в старшей школе, но не выйдет. Сану ещё и семнадцати нет, у него впереди последний, наверное, самый трудный выпускной класс — а Пак закончил его в этом году и дома уже стоят чемоданы с вещами, ждущие своего заветного часа. Только когда это время придёт, совершенно неизвестно. Может завтра, а может через несколько недель. Хочется больше, ближе, крепче. Больше времени вместе, расстояние ближе и крепче объятия, чтобы запомнились и отложились в памяти навсегда. Но нет ничего постоянного, так что Сонхва наслаждается каждым моментом — мимолетной улыбкой, заразительным смехом и глазами-бусинками с лисьим прищуром. Когда дело касается Сана, Сонхва готов терпеть вечность. Пусть для них двоих она скоро закончится. — Хён, — протяжно тянет Сан и пьяно улыбается — глаза, прикрытые чёрной чёлкой, слипаются от усталости или количества выпитого за этот вечер, — хён, где ты был? — Ходил провожать Ёсана, — Сонхва присаживается на подлокотник дивана и треплет Чхве по темным прядям, губы приподнимаются в улыбке. — Я устал, хён, — голос плаксивый до невозможности, но такой нежный. Сан ребёнок, пусть и пытается быть старше: тянет худые руки к старшему, дует щеки и свои и так пухлые губы, цепляется пальцами за ворот чужой футболки. Сонхва смотрит и видит перед собой самого обаятельного и милого человека, который только может существовать. Человека, что с каждой секундой разбивает ему сердце ещё больше, забирая себе по кусочку — а Пак целиком отдать готов, лишь бы Сан был счастлив. Руки на плече и талии, тело к телу, тяжелое дыхание в шею. Сан легкий, почти как пушинка — Сонхва постоянно волнуется, что младший ест мало и все больше времени занимается спортом. Не хочет терять ребёнка, с которым познакомился десять лет назад — ребёнка, которому уже на замену приходит подросток. Иной. Непривычный. Красивый парень, что любит выпить с друзьями на выходных, несмотря на юный возраст. Который ушёл из церковного хора и пошёл в тренажёрный зал. Огрызается часто, любит подразнить и иногда даже в драку влезть, а по вечерам ластится к родной теплой коже, что всегда пахнет персиковым гелем для душа. Хонджун явно не против, что они оказываются в одной из комнат его огромного дома, правило у которого лишь одно «не блевать на постели и ковры», а так хоть убивайте кого-то — без разницы. Младший заваливается на кровать, матрас непривычно скрипит и Сонхва жмурится от неприятного звука — в голове воспоминания как маленький Сан жалуется на кровать Пака, что ходуном ночью ходит от любого движения, и предлагает расстелить простыни на полу. Неудобно, жестко, но контрастно с мягкими объятиями Чхве, что ручками за затылок старшего цепляется, темные пряди перебирает. Это было так давно, но Сонхва запоминает каждое нежное прикосновение. Потому что оно от Сана и забыть такое он не в силах. Сан что-то недовольно ворчит: чёрные волосы по подушке раскидались, чёрная безрукавка смялась, а ботинки тарабанят несильно по одеялу. Сонхва злится от этой небрежной картины, резко стаскивает чёрные бутсы с младшего — личные понятия гигиены не дают испачкать простыни даже любимому мелкому. Оставлять след на кровати нельзя, а на сердце можно. Чхве в очередной раз дует губы по-утиному и пытается приподнять голову, рассмотреть помещение, где оказался. Мир кружится, подобно аттракциону, а единственная опора — силуэт хёна, что сидит рядом и смотрит в пол. — Сонхва-я, — Сан переворачивается на бок и пододвигается к старшему все ближе. Момент — и хрупкие руки обвивают талию, а лоб утыкается в бок. Младший ребра чувствует даже сквозь ткань и понимает, что Сонхва тоже похудел. Почему — не говорит, молчать или отшучиваться предпочитает. А Сан молчит и не подаёт виду, что видит синяки под глазами и опухшие глаза: все равно не получит внятного ответа. Тот голову поворачивает, смотрит в глаза-вселенные, где звёзд бесконечное множество сияет. И он знает это. Уже давно изучил каждую видимую взору родинку на теле младшего, веснушки на шее, ямочки, изгибы юного тела. Слишком хорошо, но от этого так плохо. Да и спорить готов, что сам Сан знает его не хуже, но по-другому: помнит про шрам на голове от прилетевшего в детстве камня, о ребре сломанном несколько лет назад во время футбольного матча, и даже о пластинках, что сняли ещё года четыре назад. Как давно это было. Когда дело касается Сана, Сонхва готов терпеть вечность. И она уже подходит к концу — слишком много на их пути пройдено за эти годы. — Поцелуй меня, Сонхва. Сердце старшего на несколько секунд перестаёт биться. Адреналин в голову бьет, дыхание спирает и он глазами, расширенными от удивления, смотрит на парня рядом с собой. Это шутка? Сан не осознаёт, что каждое действие приносит влюблённому сердцу боль — невыносимую, выжигающую на душе его собственное имя. А такие слова и вовсе равны смертному приговору. Он пьян, думает Сонхва, вновь смотря в пол — на младшего глаза поднимать боязливо. А если нет? Вдруг правда хочет? Мозг охвачен пламенем, но Пак старается не поддаваться искушению. Он хочет, нет, даже желает этого — каждый год на день рождения последние несколько лет загадывал именно это, понимая что вероятность сбыться крайне мала. А сейчас, имея возможность, сомневается. Сонхва не может пользоваться этим моментом — не имеет права. Сан пьян. Он любвеобилен и хочет простой нежности, что редко получает дома. И старший каждый раз готов отдавать ему все тепло своего тела, чтобы согреть замёрзшую душу — пусть Сан и заберёт это все без остатка. Сонхва означает «быть звездой», а Сан, как все привыкли ласково звать его, «солнце». Пусть они и на одном небе, но никогда не пересекаются — также и с их чувствами. Как бы Пак не старался угнаться за младшим, тот постоянно улетал вперёд и скрывался за горизонтом, оставляя после себя закат и время для размышлений. Звёзды ночью такие же яркие, как и его чувства, но к утру уже погаснут. Потому что Сонхва — трус. Трус, что желает взаимности, но боится признаться в чувствах. Говорить о них не умеет и предпочитает молчать, пока не станет слишком поздно, лишь бы не услышать того самого «нет». Даже не надеется на «да». — Я не буду, Сан, — Сонхва пытается привести себя в порядок, как только возможно в этом состоянии, гладит младшего по волосам. На лице спокойствие — в душе чертов ураган, сметающий все на своём пути. — Почему ты не хочешь меня поцеловать? — вновь по-детски, сильнее сжимая талию и начиная немного содрогаться от подступающей дрожи. Сану обидно, но сказать об этом вслух не может — гордость сожрет с потрохами, не оставив ничего от парня. Он никогда не получал отказов от хёна. Противное, даже мерзкое чувство расползается по венам, пускает яд под кожу. — Потому что ты на самом деле этого не хочешь, — Сонхва аккуратно разъединяет хватку на теле, немного привстает и смотрит на Сана. Глаза слипаются, а на ресницах наверняка слёзы и сердце старшего кровью обливается от этого. Но он решил для себя. Отказ — самое безболезненное в этой ситуации для них двоих. Или же это наглая ложь, которая не принесёт боли лишь одному. — Но я хочу, Хва-я! — Чхве хнычет, потирая глаза кулачками и подтягивает к себе ноги, сворачиваясь в клубочек. Привычка из детства, что была показана слишком часто и запомнилась хорошо. Сан тактильный, до чертиков требующий внимания, сейчас опять чувствует себя одиноким. Он в огромном доме, за дверью грохочет музыка и слышаться одобрительные крики людей, некоторые из его друзей сидят там, на диванчиках, потягивая алкоголь и закуривая что-то. А Сан тут, почти что один, уже пьяный и пылающий от чувств внутри. Сонхва больно видеть его таким. — Давай сделаем так, — Пак аккуратно касается пальцами чужой скулы, ведя большим по щеке, успокаивая парня рядом. Поднимает край одеяла и хлопает ладонью по простыням, призывая к чему-то. — Мы сейчас ложимся спать, а утром если ты это вспомнишь, то я тебя поцелую. Идёт? Кивок. Сан точно не вспомнит. Всегда забывает, а любимый хён ему напоминает. Потому что нужным считает. Но об этом промолчит. Чхве забирается под одеяло и ждёт, когда старший скинет с себя ботинки, а затем присоединится к нему. Персиковый гель для душа, ровное дыхание и темные волосы. Даже спустя столько лет ничего не изменилось. Сан перекидывает руку через чужую талию и подтягивает к себе ближе — куда ещё больше — неизвестно, но хочется сильнее. А Пака изнутри рвёт на части из-за обещания, что он не сдержит впервые в жизни. Сонхва обнимает младшего одной рукой, пока его голова лежит на второй. Волосы Чхве невероятно мягкие, почти что зефирные — даже после стольких окрашиваний, которые делал ему именно старший. Помнит, как Сан пришёл к нему несколько лет назад с краской в руках и сказал простое «мне надоело». Когда-то, Сонхва тоже надоест ему — лишь вопрос времени. — Хён... — парень поднимает голову и смотрит прямо в глаза, цепляется рукой за чужую талию ещё сильнее, но поплывшим зрением сфокусироваться нормально не может. Его ресницы все ещё немного поблёскивают от слез и Пак спешит провести по векам большим пальцем, смахивая влагу. — Все хорошо, Сан-и, засыпай, — Сонхва немного поддаётся вперёд. Действие до невероятного глупое, но лучше быть дураком и в очередной раз терпеть отрывающийся кусочек сердца, чем видеть слёзы младшего. Пак аккуратно касается губами закрытых век поочередно, оставляя невесомые поцелуи на них. Близко, интимно, нежно, как ему и хотелось, но посыл совершенно не тот — для Чхве это обычное успокоение от хёна, для него самого — самая изощрённая пытка и проверка на прочность. Сонхва хочет отключить свои мысли хотя бы на минуту этой ночью, полной неспокойного дыхания Сана и громким звуком своего бедного сердца. Он рисует его силуэт в темноте, вновь запоминает — голова не резиновая, но этот единственный момент такой близости не желает забывать. Как он будет его покручивать в голове — с улыбкой на лице или слезами на глазах — вопрос другой, без ответа. Когда дело касается Сана, Сонхва готов терпеть вечность. Но он — трус, что жалеет сам себя. Трус, который разрушил их бесконечностью. Сан тянется на кровати, мнет одеяло рядом с собой и замечает, что другая половина — пустая. И его сердце разбивается на тысячи кусочков, как и Пака. Сан просыпается с мыслью, что все ещё хочет поцеловать хёна. Сонхва встречает своё первое утро в другом городе, пытаясь забыть о собственных проблемах. И он никогда не узнаёт, как пусто и плохо младший чувствует себя, сидя в той огромной кровати и плача в плечо другого хёна. Сонхва — эгоист, а Сан отдал всего себя всего за одно обещание, что не будет выполнено.