Междумирье

И показалось мне, что нахожусь я в странном пограничье между мирами, тем и этим — и оба равно далеки. Небо над Ехо полыхает сангиной так отчаянно, будто у безумного художника закончились все остальные краски. Хвала Магистрам, подобный цвет в войну не использовал ни один из Орденов — кровавого хватало и на земле, даже самые безрассудные Магистры не хотели расплескивать над городом настолько зловещую иллюзию. Непривычно аккуратно выписанные буквы топорщатся острыми углами и одновременно завитушками, словно автор никак не мог решить, какой именно шрифт сюда подойдет. Впрочем, у этого конкретного автора подобная нерешительность — не случайность, а любимое, тщательно пестуемое свойство характера, так что некоторый перебор с декоративностью ему вполне можно простить. Белые башни Иафаха вписываются в этот тревожный пейзаж с удивительным изяществом. Возможно, потому, что на них единственных во всем городе не ложится красноватый отблеск. «Вот еще, — заранее возмущается леди Сотофа, которой Великий Магистр даже не успевает послать Зов с вопросом, только вернувшись с Темной Стороны и увидев этакую красоту. — Заниматься мне больше нечем, как стены белить. Сами справляются, не из обычного же камня сложены. И вообще не о том ты думаешь, сэр Шурф». В самом деле, совершенно не о том. «Очень красивые стихи, Макс», — этот Зов сэр Лонли-Локли все же посылает сам, зная, что его друг вполне может, конечно, по рассеянности ответить на вопрос раньше, чем услышит его, но сейчас явно не тот случай. В воздухе даже орденской резиденции так отчетливо чувствуется напряжение, что он аж звенит, заставляя морщиться людей с хорошим слухом. Великий Магистр — увы? К счастью? — именно из таких. «О, я рад, что тебе понравились», — Макс отзывается моментально, но очень тихо, словно одновременно и хочет, и не хочет отвечать. И явно ждет продолжения разговора, затаив дыхание. Небось еще и пальцы скрестил по обычаю Мира, который привык считать родиной. «Ты не будешь против, если я загляну?» «Я на крыше». Великий Магистр делает шаг — и чуть не спотыкается о Макса, оказавшегося не совсем на крыше Мохнатого дома, что совершенно не редкость, а в своем кабинете, что уже несколько настораживает. Рядом с Максом, поспешно поджимающим ноги, чтобы глава Благостного и Единственного их все-таки ненароком не оттоптал, стоит початая бутылка с узким горлышком и такой громадный бокал, что вино размазано по его донцу тонким слоем, хотя и ради достижения такого результата туда пришлось вылить почти треть бутылки. Шурф едва заметно щурится, оглядывая Макса, и понимает, что ни капли содержимого бокала не было использовано по назначению. — Это же из того сборника, что ты достал мне из Щели между Мирами дюжину дней назад? — уточняет он, хотя оба прекрасно знают, что этого не требуется: чтобы сэр Лонли-Локли забыл хорошие стихи, нужно что-то посерьезнее, чем сменившее цвет небо. Макс кивает, рассеянно вертя в пальцах бокал, потом коротко вздыхает, отставляет его подальше — аж на стол — и изображает на лице такую жизнерадостную гримасу, что у Великого Магистра начинают разом ныть все зубы и заодно сердце. — Я уж думал, не успеешь вернуться, чтобы увидеть. Даже Зов тебе посылал, когда подумал, что ты закопался в каких-нибудь своих документах и просто не видишь ничего в небе, но тут выяснилось, что ты снова сбежал куда-то — на Темную Сторону, да? В общем, все как обычно — я же сначала делаю, а потом думаю, что именно сделал. Уже морально готовился снова выводить эти грешные готические буквы — знаешь, все трижды проклял в процессе, пока не закончил, но не лишать же тебя удовольствия? — он говорит так быстро, словно главная его задача сейчас — не допустить, чтобы Шурф смог вставить хоть слово. Но Лонли-Локли, конечно, все равно ухитряется — дожидается, пока воздух в легких у Вершителя просто заканчивается, и негромко окликает: — Макс. И тот словно бы сдувается от собственного имени, напускная бодрость скатывается с него, как слишком жирно наведенный грим с трактирного паяца, и он утыкается взглядом в собственные сцепленные ладони. Шурф делает полшага вперед — в этой крошечной комнате больше и не получится при всем желании, — убирает с дивана опасно накренившуюся бутылку, мельком взглянув на незнакомую этикетку, и сам садится на ее место. Для того, чтобы поместиться здесь, сложиться приходится примерно вчетверо, но он просто не обращает это внимание как на несущественное. — Почему именно красное? — спрашивает он, нарушая тугую тишину, и с удовлетворением видит, как Макс вскидывает удивленный взгляд — не ожидал вопроса. Вернее, ожидал, но совсем другого. — Чтобы все точно заметили, — хмыкает Макс, охлопывая себя по карманам и извлекая оттуда пачку сигарет. Прикуривает, почему-то не от пальцев, а от обнаруженной прямо в пачке зажигалки, жестом предлагает другу, но Шурф отказывается, качнув головой. — Я заметил. Но не сразу, прости. Макс только отмахивается: заметил же, мол, не за что извиняться. Одинокая искра срывается с кончика сигареты и падает на ковер, угаснув в полете. — Так о каких Мирах ты говорил? Не ошибся, угадал — Шурф привычным усилием воли подавляет ликующую улыбку. Вот теперь тот самый вопрос. Тот, ради которого и затеяны снова все эти письмена на небе, хотя в последнее время Макс ощутимо подрастерял интерес к этому развлечению, приелось. Тот, из-за которого ему пришлось долго и с особым тщанием выписывать непривычные витиеватые буквы — еще одна отсрочка, казалось, самая последняя. Идеальная провокация, точно рассчитанная на Великого Магистра. Кто ж знал, что из-за внеплановой отлучки ждать его потом придется еще почти четыре часа. — Это не я, это Мигель де Унамуно. — Выбирал-то строчки точно не он. Макс неловко дергает плечом и подтягивает одно колено к груди, горбясь над ним, как птица сыйсу над гнездом. Шурф протягивает руку и вынимает у него из пальцев сигарету. Макс, еще больше напрягшийся при этом жесте, безропотно ее уступает, хотя и выглядит удивленным: обычно Лонли-Локли в здравом уме и трезвой памяти себе такого не позволяет. Великий Магистр длинно затягивается, одним глубоким вдохом приканчивая сигарету до фильтра, испепеляет ее в пыль, выдыхает в потолок идеально ровное дымное кольцо. Снова протягивает руку и касается опустевших теперь пальцев — подушечки к подушечкам, едва ощутимо — и Макс вздрагивает так, словно вместо прохладной кожи под ладонью оказался раскаленный металл. Отдергивает руку, потом яростно мотает головой, так же быстро возвращает ее на место и стискивает пальцы Шурфа так крепко, что только многолетняя привычка к самоконтролю не дает тому скривиться в болезненной гримасе. Но нет, нельзя, не сейчас — не когда почти дюжина лет терпеливого ожидания наконец может окончиться. Великий Магистр медленно, в любой момент готовый отпустить, притягивает сжатые до белизны пальцы к себе, прикрывает глаза, касается губами костяшки мизинца — Макс изумленно вздыхает совсем рядом, а потом вдруг отнимает руку. И смотрит с такой надеждой и одновременно таким страхом, что Шурф чувствует их кожей, не открывая глаз. — Один из Миров все же придется выбрать, — тихо говорит он и почти видит, как Макс запускает пальцы в волосы, взъерошивая и без того не слишком аккуратную прическу. — Я не хочу испортить... ну, тот, обычный. Прежний, — наконец отвечает он — растерянно и отчего-то зло. Злится на себя? На Мир? На друга, который снова понимает даже самые сокровенные вещи быстрее, чем он сам? — Если он «прежний», то и так уже закончился, — вполне логично замечает Лонли-Локли и все же открывает глаза, тут же натыкаясь на почти обиженный взгляд. — А другой, возможно... гораздо ближе, чем представлялось сэру Унамуно. Макс моргает, несколько секунд напряженно думает, так что кажется, что его голова сейчас загудит, а потом наконец протягивает руку и сам касается раскрытой Шурфовой ладони, проводит пальцами от запястья вниз. А потом обратно, слегка царапнув кожу — и выше, под рукав скабы, чуть не дойдя до локтя — и опять вниз. Шурф сидит, не шевелясь и не отводя взгляда от лица. Макс тоже не смотрит на руки, будто бы не желая знать, что там делают его пальцы — а они то гладят совсем легко, то вдруг надавливают на какую-нибудь точку, совершенно не логичную, но почему бы нет, то замирают, стиснув запястье — а в следующий миг снова разжимаются и опять скользят вверх, задевая белоснежную ткань. Шурф ждет, не говоря ни слова, не мешая ни единым движением — не спугнуть, не сбить этот одному Максу ведомый ритм, не оттолкнуть случайным вздохом. Одним Темным Магистрам известно, что в этот миг может стать той самой гранью, навсегда отсекающей один Мир от другого — и Шурф ждет. Ждет, когда Макс склоняет голову на бок, принимая такой задумчивый вид, словно пытается припомнить все имена буривухов из Большого Архива в алфавитном порядке. Ждет, когда он наконец распутывается из ставшей совсем неудобной позы, разворачиваясь всем телом к Великому Магистру. Ждет, когда он медленно наклоняется, будто рассматривая линии на ладони, и вдруг касается их губами. И вот тогда наконец позволяет себе вдохнуть. Звук получается сиплым, словно горло пережали, и Макс испуганно вскидывает голову, оказываясь совсем близко, так что можно в деталях рассмотреть, как его глаза прямо сейчас меняют цвет с серо-стального на теплый карий, почти золотой. Шурфу не до красок. Он поднимает саднящую отчего-то руку и накрывает ладонью взъерошенный затылок. И легко, давая возможность передумать, притягивает его к себе. У Макса губы отдают табаком и чем-то сладким — не иначе снова таскал из Щели цветную карамель — и дрожат так ощутимо, что хочется прижаться к ним плотнее, только бы унять эту дрожь. Но вместо этого Шурф медлит, неторопливо и бережно сцеловывая страх и неуверенность, гладит по щеке, по давно не встречавшимся с цирюльником волосам, прижимается губами к горячей скуле, виску — и только тут позволяет себе наконец обнять этого невозможного Вершителя, могущественного мальчишку, которого уже совершенно невозможно ждать — и которого ждал бы еще две, три, сотню жизней. Макс на миг замирает, каменеет под руками, а потом вдруг перебирается ближе, прижимаясь всем телом, обнимает за талию и утыкается лбом в плечо. И снова цепенеет, будто ежесекундно ожидая какого-то подвоха. — Никакого подвоха нет, — едва слышно шепчет Шурф, почти касаясь губами уха. От сладкого теплого запаха у него ощутимо ведет голову, и приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Макс, словно бы сам того не осознавая, подстраивается под этот ритм, дышит на восемь счетов — впервые на памяти Шурфа в самом деле правильно. «Насколько ближе?» — вопрос раздается в голове спустя почти дюжину минут, когда Шурф уже почти уверен, что сейчас Макс отодвинется, пригладит волосы, извинится, пошутит как-нибудь неловко и сбежит. А назавтра сделает вид, что ничего не произошло — и небо над городом обретет обычный бледно-сизый цвет. «Прямо здесь», — отзывается он и чуть крепче сжимает руки. Макс поднимает глаза, вглядывается Шурфу в лицо — ищет подтверждение? Или наоборот, пытается зацепиться за малейшую деталь, чтобы отстраниться? — Прямо здесь, — повторяет Шурф вполголоса. И этого хватает. Макс подается вперед так резко, что они сталкиваются носами, а потом и зубами, но сейчас ни одного из них это не волнует. Шумный вдох, прихваченная губа, пальцы моментально зарываются в волосы, тянут к себе, удерживают, не давая даже перехватить дыхание. Выдох прямо в поцелуй и тут же — ответный, едва различимым стоном, от которого внутри разливается жар, а руки притискивают к себе теснее. Забрать, завладеть целиком, присвоить — и заставить самому этого хотеть так же безусловно, без сомнений и страхов, всем собой. Внезапная вспышка боли — Макс с силой прикусывает губу и тут же испуганно отстраняется, неотрывно глядя на постепенно собирающуюся каплю крови, почти завороженный этим зрелищем. Тишина, только два сорванных, загнанных дыхания. Макс наклоняется и медленно, словно растягивая удовольствие, слизывает кровь. По телу Шурфа прокатывается волна дрожи, которую тот не может — не хочет — унять. — Я тебя укусил, — Макс шепотом констатирует очевидное, прижимаясь лбом ко лбу. Шурф прикрывает глаза и сглатывает. «Выбрал?» И Макс кивает. Снова целует, то и дело проходясь по ранке языком, оглаживает плечи под дорогой белоснежной тканью, потом вдруг спускается ниже и проводит губами от подбородка до ключиц, шумно втягивая запах. Трется носом, будто спрашивая разрешения, и наконец сжимает зубы на коже у самой яремной впадины. Шурф запрокидывает голову и чуть поворачивает ее так, чтобы Максу было удобнее укусить у сонной артерии. Тот удивленно хмыкает и качает головой. — Совсем с ума сошел, — и длинно проводит языком по отчетливо колотящейся жилке. — Ты только заметил? Шурф открывает глаза, светящиеся сейчас без всякой магии, делает почти неуловимое движение — и Макс оказывается сидящим на коленях, и скаба традиционно невнятного серо-коричневого цвета задрана до самых бедер, а ладони с рунами на ногтях скользят от затылка до поясницы, вжимая в себя, оглаживая лопатки, щекоча шею под волосами. — Я только понял, что тоже безумен. И дальше — впивающиеся в кожу ногти, словно рисующие красными росчерками карту неведомых земель, всхлип, когда губы прихватывают сосок прямо сквозь ткань, срывающийся стон, когда пальцы впервые слегка сжимают головку. И нетерпеливые поцелуи, и теснота переплетающихся рук, и до одури мешающая ткань между телами, и все набирающий скорость ритм. И полувздох-полувскрик, и залитая белым мантия, и тяжелое дыхание в плечо. Шурф накрывает Максов затылок чистой ладонью, прижимается губами к влажным волосам, обнимает, чуть покачивает, словно баюкая в руках. Макс и не думает никуда деваться — устраивается удобнее, утыкаясь носом в шею, обнимает за плечи, прижимается всем телом. Шурф улыбается одними губами и приподнимается, чтобы вытащить из-под себя полу мантии и накинуть Максу на спину. — Мне не холодно. — Это пока. И Макс не спорит, потому что в этом — новом — Мире Шурф пока ориентируется явно лучше.

***

Макс просыпается, потягивается, шаря рукой по постели, словно что-то ищет — и резко открывает глаза. Постель пуста, а комната хоть и знакома, но весьма смутно: кажется, это одна из гостевых спален Мохнатого дома, но поручиться за это он бы сейчас точно не смог, все гостевые спальни всегда выглядят примерно одинаково. Он садится и оглядывается, убеждаясь, что в самом деле в комнате один. Сквозь щель в плотных шторах сочится бледный свет — вероятно, за окном все еще (или уже?) день, кажется, сегодня в Доме у Моста намечалось совещание, на котором имело бы смысл появиться, странно, что шеф до сих пор не прислал Зов. А еще странно, что постель рядом совсем холодная, а на соседней подушке лежит сложенный вчетверо листок. Макс отворачивается к окну и зажмуривается, припоминая вчерашний день: так и не попробованное вино, громадные буквы в зловещем небе, два Мира, столкнувшиеся нос к носу в крошечной комнате в башенке Мохнатого дома. Одному пришлось уступить, уйти, смирившись с невыносимой близостью, нетерпеливыми касаниями, порывистыми вздохами и горячей кожей под губами. И потом еще — руки, подхватившие уже в полусне, теплые объятия, тихое «спи» и уютное дыхание в затылок. Спокойствие и забота, и удивительная гармония, и еще что-то тихое, жаркое, в самом солнечном сплетении — счастье? И вот — записка. «Если тебе было так неприятно, ты мог бы сказать сразу». Зов срывается будто бы против максовой воли, улетает к башням Иафаха, колкий и злой, честный до зубовного скрежета. Ответ приходит незамедлительно. «И тебе хорошее утро, Макс. По правде говоря, я ожидал несколько иной реакции». «Иной?» — Макс рывком поднимается с постели и делает несколько шагов по комнате, обняв себя руками. — «Мне всегда казалось, что уж кто-кто, а ты должен уметь говорить со мной честно!» Шурф некоторое время молчит, потом коротко интересуется: «И что именно кажется тебе нечестным?» «Вообще-то все, — отзывается Макс. — Какого... какого вурдалака ты вообще все это вчера устроил, если знал, что тебе это не нужно?» — Макс, — Великий Магистр появляется посреди комнаты прямо со стопкой самопишущих табличек в руке — видимо, не успел отложить. — Ну, я Макс, — хмуро бросает тот, обхватывая себя руками за плечи и только тут понимая, что стоило, наверное, одеться, прежде чем звать гостей. Хотя не то чтобы он их звал. — Знаешь, если тебе было просто интересно, то мог бы так и сказать. И еще про то, что я ошибся, что-то понял не так и заблуждаюсь. А не разводить все эти разговоры про новые Миры, которые так близко, и уж точно не сбегать поутру, оставив мне прощальную записку, как одноразовой портовой девице! Шурф внимательно оглядывает Макса с ног до головы, а потом обратно, будто убеждаясь, что по крайне мере физически с ним все в порядке. Потом подходит к подушке, даже не удосужившись снять сапоги, и поднимает листок бумаги. — Ты ведь ее не читал? — Нет, — буркает Макс, отворачиваясь. — Но знаешь, не такой уж я дикарь, как ты думаешь, мне рассказывали о традициях этого Мира. Лонли-Локли молча разворачивает листок и протягивает его Максу. Тот колеблется пару секунд, но любопытство все же побеждает. Он пробегает глазами три коротких слова, хмурится, читает еще раз, потом поднимает вопросительный взгляд на Шурфа. Великий Магистр едва заметно пожимает плечами и скрещивает руки на груди. Макс еще раз внимательно смотрит на листок, будто за эти несколько секунд смысл слов мог измениться, потом резко разворачивается и отходит к окну. Отдергивает шторы, щурится от света, высовывается наружу чуть ли не наполовину, пытаясь рассмотреть аккуратные ровные буквы на фоне серых облаков. У любви и цветка жизнь — бессмертье, когда им даны имена. Да сотворим имена! Макс медленно оборачивается и обнаруживает, что Шурф успел подойти совсем близко, почти вплотную — и теперь можно сделать всего полшага, чтобы вытащить из рук совершенно не нужные сейчас таблички, отложить их на подоконник, обнять за талию, сцепляя пальцы на спине в замок, и прижаться всем собой, целиком. И почувствовать, как на плечи опускаются теплые ладони. — Это тоже из того самого сборника, — не вопрос, утверждение. — Я подумал, традиции твоей исторической родины будут тебе ближе, — тихий голос Шурфа раздается над самым ухом, и Макс поднимает глаза. Смотрит очень виновато и очень ласково, гладит подушечками пальцев по щеке, потом вдруг убирает руку за спину, зажмуривается — и через пару секунд достает громадную красную лилию с золотистой серединой. Шурф разглядывает ее с интересом ботаника-любителя, чуть наклоняется, вдыхая густой запах. — Что это? — спрашивает так серьезно, словно от этого зависит судьба Мира. Макс понимает, что и в самом деле зависит. Набирает воздуха в легкие, хмурится, подыскивая нужные слова, потом вдруг улыбается и привстает на цыпочки, оказываясь лишь самую малость ниже Шурфа. — Цветок, — очень серьезно говорит он. И Великий Магистр кивает, закрывая глаза. Это и в самом деле все объясняет.