There is Nothing Between Them

My heart is weak Tear it down piece by piece Leave me to think Deep in my structure I think I still love him

      Боль. Боль, проходящая сквозь все тело. Ощущение словно все кости пропускают через мясорубку, а вены выдирают как провода из компьютерного блока. Тело словно наполняется огнем, выжигающим весь кислород, не давая тем самым вдохнуть полной грудью. Эта боль его преследует уже не первый год, но каждый раз просыпаясь от нее по ночам (а бывало несколько раз и во время работы, благо, что никто из подчиненных не увидел его в таком жалком состоянии) Чую выворачивает наизнанку, словно с ним это впервые. Но, к сожалению, что-либо сделать с этой болью было просто не в его силах. В свое время Накахара перепробовал многое, дойдя вплоть до героина, однако ничто так и не смогло ему помочь. А за свою выходку он позже отгреб по полной от Мори-сана, который и растолковал юноше, что боль, приносимая духовной связью родственных душ, не поддается лечению. Черт, да это даже научно доказано! Она выжигает все виды обезболивающих веществ, которые в обычных ситуациях дарят покой и умиротворение, словно огонь, разливающийся по телу. Но Чуя упирался и долго искал возможность избавить себя от этих страданий.       Мир, в котором он живет, — мир соулмейтов — чертовски не справедлив. В детстве каждый человек получает свою метку на теле — имя родственной души. Словно доказательство, что и у этой твари есть пара. Метки очень похожи на обычные татуировки и порой даже находятся люди, которые действительно набивают имена своих любимых, если не связаны с ними красной нитью судьбы либо потеряли соулмейта в объятьях костлявой. Впрочем, это не новость, в каждом сообществе есть бунтари. Но в идеальности родственные души встречаются, закрепляют эту великую таинственную связь и живут оставшуюся жизнь долго и счастливо. Однако кто сказал, что их мир идеален? Да черта с два! В реальности каждый десятый сталкивается с одной из самых распространённых проблем — измена. И речь вовсе не про секс с кем-то на стороне, нет. На чисто физическую измену этой связи словно плевать. Реагируй она на такое, то страдали бы не всего лишь каких-то там десять процентов населения, а все семьдесят. А может и больше, поди разбери эту официальную статистику. Нет, для боли от духовной связи нужна так называемая Духовная Измена: «…в таких ситуациях, как правило, один из партнеров перестает испытывать возвышенные чувства к другому…». Право слово, термины у этих очкариков, которые они придумывают в своих лабораториях один хлеще другого.       Но даже в этом вопросе они с Дазаем проебались. Ведь Чуя чувствует Каждый. Блядский. Раз. когда Осаму кого-то ебёт. А судя по его марафонам, этот ублюдок тащит в свою постель просто блять каждого встречного. И дело вовсе не в том, что Чуя боится, что Дазай действительно может найти человека, которому готов отдаваться так же как когда-то отдавался ему. Просто ему не верится, что Дазай может влюбиться в шлюх, что скрашивают его ночь. Чуя в принципе уже давно не верит, что его родственная душа способна на такие чувства. Вот уж где судьба-злодейка отыгралась. Два неполноценных человека со сломанной духовной связью.       Сколько себя Чуя помнит, у него всегда была метка. Еще тогда в семь лет он удивленно рассматривал на своем худеньком теле эти непонятные символы. Уже позже, присоединившись к Овцам, Чуя узнал, что оказывается это имя его родственной души. Человека, с которым юноше предстоит провести всю свою жизнь. Если он, конечно, доживет до этой самой встречи.       И хотя уже к пятнадцати годам с его глаз спали розовые очки, Накахара был очень разочарован встречей с этим самым «Дазай Осаму». Ничего кроме ненависти этот напыщенный индюк не вызывал. От его снисходительного тона и холодных со смешинкой глаз у Чуи вскипала кровь, и он был готов хоть сейчас придушить эту чертову ошибку природы собственными руками.       Но ярая ненависть и презрение к суицидальному придурку как-то незаметно переросли в страсть и в какой-то момент Чуя осознал, что беспросветно и безвозвратно влюбился в этого самого придурка, которого лично собирался скинуть с крыши главного здания Портовой Мафии.       Когда Дазай покинул мафию, Чуя отказывался принять это вот так просто. Что творилось в голове у этого самодурf Накахара так до конца и не понял, но поверить, что Дазай просто взял и бросил мафию? Бросил, ничего не сказав, его? Ну уж нет, у этого засранца всегда всё продумано, у него всегда спрятан козырь в рукаве. На эмоциях он тогда конечно вылакал целую бутылку чертовски дорогого вина, но надежда теплилась в его груди не давая кануть в пучину безумия. Однако время шло, а от Осаму не было никаких известий и не выдержав Чуя наведался в архив, чтобы выяснить подробности того рокового дня.       Он знал, что и Ода, и Сакагучи были дороги его родственной душе и порой Чуя даже завидовал той связи, что образовалась между этими тремя абсолютно разными людей, но понимал, что Осаму не тот человек, которого можно посадить на цепь (хотя порой очень хотелось). Поэтому узнав подробности той перестрелки, хоть явно и не все, понял от чего вдруг Осаму бросил всё. И его в том числе, ведь он никогда не говорил Чуе, что всё, что происходит между ними — серьёзно. Дазай не признавался ему в любви. Порой Чуя даже обнаруживал на теле своего любовника следы, оставленные явно не его руками и губами. В такие моменты Чуя молча уходил, заваливаясь в какой-нибудь элитный бордель, принадлежащий порту, где лучшие девушки Йокогамы ублажали его, остужая весь гнев, что плескался в нём, а после вваливался в квартиру Дазая и отыгрывался на нём за все те эмоции и нервы, что он тратил на него. Да так, что после этого у Дазая еще несколько дней ныла поясница, а задница так вообще не соприкасалась с какими-либо поверхностями. Но тот лишь довольно ухмылялся и, прижимая к себе Накахару, ласково шептал: — Неужели мой чиби ревнует? — за что получал подзатыльник и продолжал довольно лыбиться, словно это было именно то, чего он так желал. После таких встрясок Осаму становился покладистым, словно выдрессированный зверёк, и Чуя постепенно забывался. А потом всё повторялось.       Поэтому, когда Демонический Вундеркинд покинул мафию, Чуя нисколько не сомневался, что недостатка в плотских утехах он не испытывал. Однако, когда спустя несколько месяцев после его ухода Чуя проснулся ночью от разрывающей его тело на части боли, до парня дошло, что всё более чем серьезно. После этого он перелопатил кучу документов пытаясь понять, что именно происходит с ним, его соулмейтом и их связью. А боль между тем стала посещать его почти каждую ночь.       Вот и сейчас, когда время перевалило уже за полночь, а Чуя только начал забываться во сне, утомленный навалившейся за последнее время работой, его тело пробило крупной дрожью.       — Суука, — промычал рыжеволосый, понимая, что это опять происходит, — кобелина проклятая! С хера ли блять тебе опять по ночам не спиться, еблоид ты так… — закончить свою тираду не дает накатывающая боль. Чуя давиться воздухом.

У Чуи слезы на глазах.

Чуе выламывает кости как после Порчи.

      Почти несколько месяцев он не чувствовал как его родственная душа имеет всех подряд. Увы, его покой был не вечен. «У сук начался сезон течек и главный осеменитель тут как тут», — жаловался как-то парень Озаки Коё, одной из пяти исполнителей Портовой Мафи, обладательнице способности Золотой Демон, или кратко по-семейному — ане-сан. По чистой случайности именно на то утро он договорился позавтракать вместе с ней, но Коё, так и не дождавшись своего подопечного, обеспокоенная приехала к нему прямо домой. Тогда его скрутило так сильно, что парень ещё полдня не мог встать с кровати. Тело отказывалось слушаться и на любое движение отзывалось с трудом, словно он побывал в дробилке. В тот день сестрица выхаживала Чую, всем сердцем переживая за состояние мальчишки. Смотря за мучениями Накахары, она невольно вспоминала своего любимого, чье имя уже давно не украшает ее тело.       Чуя не знает, сколько он проводит в таком состоянии, но когда напряжение наконец-то спадает, а тело перестает выворачивать он переворачивается на спину, закрыв глаза тыльной стороной ладони, и слушает как рвано вздымается его грудная клетка в попытках привести дыхание в норму. Словно по часам на тело накатывает вселенская усталость, но разум слишком взбалмошен и наотрез отказывается проваливаться в спасительное забвение.       Чую заебывает вся эта ситуация. Зарычав от безысходности юноша поднимается с постели и идет на кухню. Он берет сигарету, поджигает дорогой табак и вдыхает спасительный отравляющий дым, который успокоит его натянутые нервы. Накахара затягивается, заполняя легкие тяжелым дымом, и вспоминает как когда-то давно они с Дазаем тоже так курили после тяжелых трудовых дней, выдыхая сигаретный дым в ночную тьму, а после целовались до потери пульса перемещаясь в спальню, где отдавались друг другу до полного забвения, а выдыхаясь засыпали прижавшись друг к другу, переплетаясь ногами и руками. Они были одним целым, и казалось, что ни одна тварь не сможет разорвать их связь. Ох, Чуя-Чуя, как же сильно ты ошибался…       Сигарета заканчивается, и Чуя молча тушит бычок в пепельнице. Он идет в душ, чтобы смыть с себя это противное чувство предательства. Он хочет забвения.       В ванной парень устало стягивает домашнюю майку и оценивающе смотрит в большое зеркало, висящее над раковиной, на своё отражение. Хоть судьба и обделила его ростом, Накахара был чертовски красивым. По крайней мере, девушки, а порой даже и парни, так и подходили к нему, чтобы познакомиться, стоило мафиози по чистой случайности забрести в бар или даже просто зайти в кофейню за очередной порцией крепкого кофе. Все тело покрыто мышцами не оставляя и намёка на лишний жир (не зря же он является лучшим рукопашным бойцом во всей Портовой Мафии), а благодаря способности на его теле практически нет шрамов. Лишь пару еле заметных боевых отметин полученных до того как Накахара в совершенстве овладел Смутной Печалью, и уродливый шрам оставленный Овцами на левом боку. В назидание, что не стоит никому доверять. К сожалению, этот урок Чуя всегда плохо усваивал.       Рыжеволосый смотрит на своё отражение и ему противно. Под поблекшими голубыми глазами залегли тени, на подбородке и щеках проступила щетина. Волосы спутаны так, словно из них свили гнездо.       — Жалкий кусок дерьма! — злобно рычит парень на своё отражение. Раньше он считал себя сильным человеком. Но сильные люди так себя не ведут. Нет. Сильные люди не позволяют этой боли разъедать их душу. И даже несмотря на Арахабаки, что заключён в теле юноши, тот верил, что даже у такого человека как он есть душа.       Злость застилает ему глаза и Чуя разбивает руку в кровь, ударив со всей силы по зеркалу. От перенапряжения в теле ноги подкашиваются, и он оседает на пол, словно завороженный наблюдая, как впервые за долгое время алая жидкость тонкими ручейками течёт из порезов, пачкая плитку и впитываясь в домашние штаны, которые теперь придётся выбросить. Жаль, они ему нравились.       Чуя смотрит на кровь, на свою кровь и понимает, что вот он его предел. Мысли о Дазае не приносят ничего кроме боли и страданий. Всё, баста! Накахара сжимает руку, чувствуя, как саднящая боль усиливается, и, прикрыв глаза, произносит слова, которые принесут покой в его жизнь:       — Хватит! Я устал, я больше так не могу. Больше нет никаких нас. Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я не люблю тебя… ты больше мне не нужен.       Дрожь пробегает по телу мафиози, покрывая кожу мурашками, отчего волосы встают дыбом, а под лопаткой жжет, словно приложили раскалённое железо. Чуя давится воздухом, заваливается на плитку и кричит. Кричит так, как никогда в жизни не кричал.       Резкая колющая боль проходит также внезапно, как и появилась. Рыжеволосый опирается дрожащими руками о пол пытаясь отдышаться. До затуманенного болью разума не сразу доходит, какого черта сейчас вообще произошло.       Он пробует встать, но ноги не слушаются, вынуждая рыжего сидеть на холодном полу. Чуя откидывает голову на тумбу и, прикрыв глаза, вспоминает уроки ане-сан по контролю дыхания. Ему срочно нужно освободить голову от того сумбура что в ней творится и вернуть силы, чтобы разобраться, что за херня с ним только что произошла. Чувствуя как постепенно дышать становиться легче, а сердце уже не стремится пробить грудную клетку Чуя вновь пробует встать. Колени так и норовят подогнуться, но юноша опирается руками о тумбу и, поднимая глаза, смотрит на свое отражение. И хотя вся поверхность зеркала покрыта трещинами, а местами не хватает отвалившихся осколков, это не мешает ему разглядеть дорожки слез, которые до сих пор бегут из его лихорадочно блестящих глаз. Носитель Смутной Печали словно в замедленной съемке оборачивается и смотри на свою спину, а точнее под лопатку, где красивым каллиграфическим почерком аккуратно выведены три иероглифа «太宰治».       Чуя знает многое касательно меток и того что с ними происходит в том или ином случае. Порой он слышит всякие байки от подчиненных, но не сильно в них верит, зная, как люди любят приукрашивать. Но еще никогда Чуя не слышал о том, чтобы метка вела себя так. Красный. Ощущение, что сами слова окрасились в этот цвет. Словно под кожу загнали кровь, вытесняя тем самым все чёрные оттенки. Чуя смотрит на свою метку и осознает, что что-то изменилось не только внешне. Внутри стало как-то тихо. Его глаза не отрываются от имени родственной души, а внутри ничего нет. Физическая боль отходит на второй план и Чуя с удивлением обнаруживает что пустоты, которую он чувствовал последние несколько лет, нет. Он чувствует покой и умиротворение. Он вновь ощущает себя полноценным человеком. Так странно и в то же время так … хорошо? Накахара осматривает покрасневшую кожу вокруг иероглифов, и думает о том, что стоит замотать метку бинтами.       Накахара глубоко выдыхает, промывает раненую руку и идет в комнату, чтобы обработать порезы. Рыжеволосый думает о том, что имеет смысл их зашить, уж слишком глубокими оказались раны, а в ванной стоит убраться. А ещё нужно заказать новое зеркало. С подсветкой по краям. Он давно такое хотел.       Чуя думает о том, что уже поздно, а завтра, то есть сегодня, ему нужно рано вставать и ехать в Кофу (какие-то отморозки решили побунтовать и Мори-сан поручил ему с этим разобраться). Он думает о том, что в доме почти не осталось еды, думает, что давно пора постирать постельное бельё. Чуя думает обо всем, но он не думает о своей родственной душе. И вовсе не из-за того что он не хочет уделять ему и минуту своих мыслей, а просто потому что в его голове даже не зарождаются мысли о Дазае Осаму. Словно это не его имя красуется под лопаткой, скрытое несколькими слоями бинтов. Суицидальный идиот не вызывает трепыхание сердца, а проблема «духовной измены» кажется таким пустяком, что даже не хочется акцентировать на ней внимание.       Просто Чуя, сам того пока не осознавая, отказался от своей родственной души.

И больше их ничего не связывает.

      На следующее утро, впервые за долгое время, он проснётся в хорошем настроении. Впервые за долгое время его утро начнётся не с сигареты и кофе, а с душистого свежезаваренного чая. Внутренний мир Накахары будет в полной гармонии, все страдания, которые раньше ему приносил соулмейт, будут казаться лишь ночными кошмарами, а сам бывший напарник будет вызывать лишь презрение за то, что посмел променять Портовую Мафию на какое-то жалкое Детективное Агентство.       Именно поэтому, когда Чуя вернется в Йокогаму и ему сообщат, что Акутагава поймал предателя, Чуя ухмыльнётся и сострит что-то избитое временем про ученика и учителя. Когда он будет выходить из своего кабинета и столкнётся с ане-сан он улыбнётся ей так, как давно не улыбался и, пожелав хорошего дня, пойдет к лифту, не замечая обеспокоенный взгляд, которым Коё одарит своего подопечного. Он спустится в подземелье, где держат пленника и, с самодовольной ухмылкой, смотря в растерянное лицо бывшего напарника произнесёт:       — Как обычно что-то задумал? Чудненько. Отличный вид. Посоревнуется даже с шедевром в десять миллиардов. Да, Дазай?