Империя мёртвых II: нетленная душа

      

Глава 2

      

Душа твоя нетленна

             Лондон, городская улица. Одна тысяча восемьсот восемьдесят третий год.       Я засмотрелась на далёкую фигуру, которая стояла на крыше кирпичного здания. Человек, стоявший наверху, показался мне подозрительным, но я решила не заострять своё внимание на нём и обернулась на звавший меня голос гувернантки.       — Графинюшка, Вас точно не задела карета? — перепугано тараторила Ольга, осматривая меня и, кружась, как мотылёк на свету.       — Всё хорошо, Ольга Николаевна, — я ободряюще положила ладонь на её плечо и опустила руку. — Давайте сначала поедем на Ха́йгетское кладбище.       — Госпожа, тогда мы точно прибудем к Вашей бабушке к вечеру.       Я знала, что её ответ будет таковым и вздохнула, кося взгляд на карету. Желудок был полон после обеда в столовой и, следовало бы продолжить путь в поместье, но я желала в первую очередь навестить покойного друга, поэтому решила настоять на своём, как это бывало обычно.       — Мария Олсуфьева не будет сердиться, если её внучка задержится у своего друга, — метнула я уверенный взгляд и сделала пару шагов к дилижансу.       Заметив меня, кучер спрыгнул с облучка и приоткрыл дверцу. Я благодарно кивнула и поставила туфлю на подножку, оглянувшись назад.       — Ольга Николаевна, чтобы не тянуть времени, давайте, скорее, начнём наш путь.       Она согласно сделала кивок головой, поправляя низкий пучок из каштановых волос, а я отвернулась и заняла место у пыльного окна. Из него я с усилием, сощурив веки, могла разглядеть то, как Ольга хмурится и, поднимая подол тёмно-коричневого платья, направляется в мою сторону. Как только женщина села на диванчик напротив меня, то произнесла адрес дальнейшего направления кучеру, который после плотно прикрыл двери и через несколько минут наш экипаж тронулся.       Шляпа давила на голову, поэтому я подняла руки и вяло спустила убор на сидение, продолжая всё оставшееся время равнодушно смотреть на то, как сменяются улицы. По пути мы остановились у цветочной лавки, и я купила букет. Вскоре после этого мы прибыли к месту назначения, а небо уже заслоняли хмурые тучи, накапливая влагу к предстоящему возможно ночному дождю.       Одновременно с кучером я ухватилась за дверцу с внутренней стороны и, отталкивая чёрную дверь в сторону мужчины, чуть ли не пробивая ею его длинный нос, выпорхнула из повозки.       — Прошу прощения, но я не могу больше ждать! — прокричала я, на всех парах несясь к железным воротам, забыв о манерах и приличиях.       Я не слушала гувернантку, мне было всё равно на её возгласы недовольства. Мои глаза были устремлены на каменистую, слегка заросшую редкой травой тропинку, а уши заполнены воздушным шумом и, пробегая через врата, я старательно удерживала подол, чтобы не споткнуться.       Счёт времени для меня исчез и, я подбежала к мраморному надгробию. Резко остановившись, начала бегать по строчкам:       

« Вистан Паниэр

      

1861— 1878

      

Боль в сердцах нам не унять, вернуться ты не сможешь, но душа твоя нетленна и снами будешь ты навечно».

      Падая боком на землю, я истерично завываю и как ужаленная заключаю плиту в свои объятия, поджимая ноги. Я прижала горячую, намокшую от слёз текущих из-под закрытых век щёку к холодной горизонтальной стеле и вжалась всем корпусом к обелиску, представляя его тело, но на деле — это всего лишь камень в моих руках и от этого становилось ещё досаднее.       — Ви, я так скучаю по тебе, так скучаю! Мне так тебя не хватает, — голосила я, раздирая горло и давясь солёными слезами, а мой нос горел так, что я чувствовала, как он отекает. — Без тебя я чувствую себя пустой. Знаешь, отец хочет выдать меня за Альберта. Того самого выскочку из высшего общества… — я уткнулась носом в локтевую ямку, чтобы стереть сырость с лица, продолжая зачем-то жаловаться ему, думая, что он меня слышит. — Вистан, я не выйду замуж. Знаешь почему?       Я представила себе, что ему интересно и его дух будто из любопытства переспрашивает: «Почему?», а я отвечаю:       — Потому, что всегда любила тебя, дорогой мистер Паниэр… Так бы я называла тебя сейчас, но… Ты ушёл, ушёл так рано! А я ничего не могла сделать, хотя имею предрасположенность к эзотерике. Я сожалею, сожалею…       — Графинюшка! —вскрикнула Ольга. — Вы букет забыли… — и притихла, сомкнув пухлые губы.       Женщина приостановилась и сделала шаг назад, держа в руках белые лилии, которые её госпожа оставила на сидении. Гувернантка с сожалением смотрела на то, как Виринея подверглась скорбной истерике, а её раздвоенные ото лба до скул спутанные прядки прилипали к щекам от сырости на лице.                     

***

             Лондон, поместье вблизи Темзы. Одна тысяча восемьсот восемьдесят третий год.       Ближе к девяти часам наш дилижанс подкатил к воротам усадьбы в стиле английской готики. Каменный домик из серого кирпича был окружён цветниками и тенистыми деревьями.       Я была так подавлена, что не заметила, как вошла в поместье, наблюдая за тем, как прислуга в соответствующей униформе: мужчины в чёрных костюмах, а женщины в платьях с белоснежными фартуками, принялась разносить вещи, поднимаясь по длинной лестнице, ведущей на второй этаж.       — А вот и моя Вирачка приехала, — на радостях кряхтя, спешила худощавая бабуля с тросточкой в руках. Мария Олсуфьева подошла ближе и нахмурилась, с прищуром не сводя с меня очей. — Снова первым делом к нему пришла и у могилы его просидела?       Я догадалась, что она поняла это по отёчным мешкам под глазами. От неё ничего нельзя было утаить с детства. Уж больно бабуля проницательна. Крепкая женщина, которой восьмой десяток лет и которая пережила мужа, моего дедушку, павшего в русско-турецкой войне в возрасте шестидесяти лет. В Англии она оказалась потому, что не могла находиться в Российской Империи, ей была ближе Европа и свой остаток дней, бабушка захотела провести в одиночестве в купленном поместье, принадлежавшем ранее семье Кэмпбелл.       Я оглядела бабулю с ног до головы, она по-прежнему придерживалась моды. Даже в пожилом возрасте следила за собой и, ей очень подходило бирюзовое платье. Я заострила взгляд на чепчике того же цвета на курчавой седой голове бабули, который придавал той большей роскоши. Посмотрев на черный платок, окутывавший плечи пожилой женщины, осознала, что с возрастом старикам намного холоднее из-за нарушения кровообращения. Я постаралась невинно улыбнуться, но у меня как обычно вышла кривая улыбка, а уголки губ судорожно подрагивали и, я никак не могла остановить дрожи на лице.       — Ох, как же тебя перекосило, деточка, — она подошла ко мне и вытянула руки, бережно опуская мои щёки, — я вижу горесть на твоем личике и, даже натянутая улыбка не сможет улучшить твое состояние. Не улыбайся насильно.       Я обхватила тыльную сторону её ладоней своими слегка тёплыми ладошками и, поцеловав ее морщинистые прохладные пальчики, качнула головой.       — Я в порядке, думаю, мне стоит отдохнуть. Я устала с дороги.       Бабуля с пониманием отнеслась к моим словам и подозвала горничную, чтобы та сопроводила меня в покои.       — Леди Олсуфьева, вот это Ваша комната, — девушка раскрыла дверцы и отошла в сторону, кланяясь.       — Спасибо, можешь быть свободна, — я не удостоила её своим взглядом и шагнула за порог.       Заведя руки назад, я схватилась за дверные ручки и, делая шаги обратно, плотно прикрыла двери, облокачиваясь на руки за спиной и придавливая их всем весом тела к дереву. Я тяжело вздохнула, смотря на освещенную люстрой комнату с молочно-голубыми обоями. Мои покои были в нежных величественных тонах, если учесть то, что я всегда останавливаюсь в этой комнате, можно считать её своей. У окна стоял дубовый письменный столик с грудой листов и письменными ручками, напротив него у стены двуспальная кровать с голубым постельным бельём и белоснежными кружевными подушками — островок для отдыха. Бегая по спальне глазами, я продолжала думать о Вистане, задрав подбородок к потолку, а в это время в мрачном небе раздался грохот и как из ведра полился дождь, интенсивно бросая капли в окно.       « Тебя больше нет, но часть твоей души всегда со мной. Она в моём сердце, в твоём подарке, в твоих письмах…»       

***

             Лондон, поместье Кэмпбелл. Одна тысяча восемьсот восемьдесят третий год.       Солнечным утром я, как ни в чем не бывало, сидела за столиком на балконной площади, вкушая  землистый запах после ночного дождя и попивая чашечку чая в компании бабули, придерживая блюдечко свободной рукой.       — Я знала, что ты не откажешь бабуле в чашечке чая, — я видела, как она довольно ухмыльнулась, пригубив чай с мелиссой из веджвудского фарфора, — чаек легкий и приятный правда?       — Не могу не согласиться с Вами, бабушка, — отпив немного зелёной жидкости, я поджала губы и выпрямила их, чувствуя, как разливается спокойствие по моим жилкам. — Вы не знаете, как поживает дядюшка Паниэр?       Услышав приевшуюся фамилию, женщина фыркнула, опустив блюдце с чашей на столик, сложив руки на юбку.       — Он потерял рассудок.       Я в недоумении заморгала ресницами.       — Что произошло? — взволнованно, я поставила чашу на стол.       — Он утверждает, что видел своего сына, будто тот ожил и бродит по улицам Лондона с блокнотом и ручкой в руках. Мистер Паниэр утверждает, что видел его пару раз в прошлом месяце и теперь занялся его поисками, расспрашивая всех жителей как безумный, но его поиски безнадёжны, — она вновь взяла блюдце и отпила чай, смотря на меня прищурив веки. — Ты же не поверила в это, правда?       Я сглотнула и отвела взгляд. Я не знала, во что мне верить.       — Не бери это в голову, мистер Паниэр уже давно закрылся ото всех в своём доме. Наверное, снова пытается что-то всем доказать. Мужчина просто превратился в безумного маразматика, которого вышвырнули из медицины и лишили лицензии.       — Не говорите так, бабушка, — вскрикнула я, возвращая грозный взгляд, сдвинув брови к переносице, — мужчина не может пережить потери единственного сына, не говорите о нём плохо…       — Давай не будем об этом, лучше скажи, как у вас дела с Альбертом?       Я приподняла голову и сквозь зубы произнесла:       — Никак, он мне не интересен.       — Всё потому, что ты не можешь забыть мертвеца, разве можно так? Губить свою жизнь, если того, кто тебе нравился, уже нет в живых. К тому же ты была ребёнком, вот и придумала себе всякое. Вистан никогда не смотрел на тебя, как на девушку, вы были как брат и сестра.       — Это так, но Вы не можете указывать мне кого любить!       Я рассердилась на её слова и резко встала со стула, оперев ладони на стол и выдохнула, прикрыв глаза.       — Простите меня, мне нужно развеяться.       Я развернулась к двери и, Мария Олсуфьева не смотря в мою сторону, продолжала попивать чай, произнеся напоследок:       — Не броди по улицам одна, возьми с собой гувернантку.       Но я стиснула зубы, хватаясь за открытую дверь и резко вышла, хлопнув ею.                     

***

             Уличные окрестности Лондона. Одна тысяча восемьсот восемьдесят третий год.       Я шла по тротуару, глубоко задумавшись над рассказом бабушки, а позади меня шагала Ольга Николаевна с чёрным зонтом в руках, на случай, если появится дождь. Улицы по обычаю были полны жизни, кареты разъезжали то в одну, то в другую сторону и, кинув взор на цветочную лавку напротив, я заострила внимание на парне с блокнотом и ручкой в руках. Он встал со скамьи и шаткой походкой направился на восток. Его волосы были точь в точь как у Ви и, вспомнив рассказ дядюшки, я поддалась его иллюзии и последовала в том же направлении, только по другую сторону дороги, которая разделяла нас.       — Графинюшка, куда Вы бежите?!       Женщина всполошилась от неожиданного мной действия, а я желала оторваться от неё, сжимая подол платья до побеления костяшек, стараясь не упускать цель. Я посмотрела по сторонам и, пропустив дилижанс, который окутал меня дорожной пылью, незаметно перебежала дорогу, заставив гувернантку пойти по ложному следу в другую сторону.       Как безумная, я бежала за хрупкой фигурой в смоляном плаще, которая опережала меня и завернула за угол в трущобы, но страх покинул меня и, я проворно повернула туда же, теряя шляпку, украшенную белой розой, которая подлетела в воздух и приземлилась на гравий, а я стремилась догнать человека.       Парень открыл двери и вошёл внутрь, а я остановилась, одновременно переводя дух, продолжая шагать к дому и жадно глотать воздух ртом, не выпуская края платья из рук. Я думала, что поступлю невежливо, если ворвусь в чужое жилище, но этот парень даже не запер его. Это показалось мне подозрительным, так как я была в самой бедной и неблагополучной улице Лондона.       Прислушавшись к далёким пропитым мужским голосам, не задумываясь, рванула к двери, скрывшись за ней от страха. Я обернулась к ней лицом и, опустив очи, наткнулась на ключ, который виднелся в замке и, повернула его в сторону, прокрутив два раза. С облегчением склонив голову, судорожно опускаю руки. Медленно поворачиваясь, замечаю напольные антикварные часы, направив взор чуть дальше от них, увидела лестницу.       Как под притяжением, я прошлась по скрипучим половицам и поставила ногу на ступень, начиная подниматься наверх. Поднявшись, я ухватилась за поручень прямого ограждения этажа и протянула руку к двери напротив. Сделав шаг вперед, я схватила ручку и раскрыла дверь.       Я не выпускал фиолетовой ручки, описывая сегодняшний день, проведённый на улице, как дверь в мою комнату со скрипом отворилась и прервала мои мысли. Частое сбившееся дыхание живого человека отдавалось в моих ушах эхом и, я начал это записывать, но когда этот кто-то выкрикнул моё прошлое имя из воспоминаний Джона, моя кисть непроизвольно дёрнулась и, я в течение нескольких минут повернул голову в сторону окликнувшего меня.       Передо мной была молодая девушка, она схватилась за грудь и, пошатнувшись, ударилась затылком, зацепившись волосами за щепку в дверной раме. Заколка в виде птицы выпала из её косм, и волнистые длинные пряди рассыпались по её вздымающейся груди. Я описывал её состояние на листе, обращая внимание и на то, как вздувались вены на тыльной стороне её кистей, которые вжимались в высокую тумбу с книгами, одна из которых упала на пол, раскрывшись.       Я не могла поверить своим глазам, но передо мной на табурете с мягкой обивкой, сидела точная копия Вистана, как и описывал дядя Паниэр с ручкой и толстым блокнотом в руках. Его бездонные глаза смотрели на меня с холодом и, тогда ко мне пришло осознание. Ви воскресили и передо мной его мёртвое ожившее тело. Но, даже понимая это, я не могла сдержать подступившие слёзы и, закусив губу, бросилась к парню, выхватывая ручку из его руки и отбрасывая в сторону.       Девушка откинула мой предмет для письма на деревянный стол, разворачивая к себе лицом и, я потянул свою руку к ручке, приоткрывая губы и издавая вопль, но она вдруг упала на колени и заключила меня в объятия. Она сжала мой торс своими руками и прижалась лбом к животу, хлюпая носом и сжимая мой плащ сзади.       — Вистан, тебя, правда, воскресили? Сколько лет прошло? — я не могла от него оторваться, ощущая, как его хладное тело медленно движется, наискивая, что-то на столе. — Я знаю, что гомункулы не говорят и тем более не мыслят, но… Вистан, я так скучала по тебе, так скучала, — я сжала пальцы, стараясь вобрать в себя все частички его существования, впечатавшись лбом в пуговицу его тёмно-серого жилета.       Моя правая рука была опущена и мертвой хваткой держала дневник, а взгляд был направлен на стол с книгами. Я мысленно перебирал все воспоминания Джона, одновременно двигая левой ладонью по столу, в поисках ручки, а незнакомка приятно согревала собой моё давно окаменевшее тело. Это было необычное чувство, чувство родного тепла.       Я был благодарен Джону за его помощь в исследовании, потому что стал не просто гомункулом с искусственной душой, а приобрёл мышление и сознание, вот только я не мог ослушаться Уотсона, не мог не продолжить писать, а она препятствует мне. Джон, я не вижу её в твоей памяти. Кто она? Откуда знает меня прошлого? Джон, друг мой, я не знаю, что будет дальше. Наши приключения закончились и, я надеялся, что смогу существовать, следуя твоему слову, но когда мои глаза увидели её, я задался множеством вопросов. Я Пятница, а Вистана больше нет. Или же я Вистан, который стал Пятницей? Джон, я видел твои слёзы, но женские слёзы куда прискорбнее, а ее вопли заполняют мои застывшие слуховые проходы звоном колокола и, я не могу ничего предпринять.