Вера

Савада Тсунаеши — девочка хорошая. Немного ленивая, совсем капельку неуклюжая, но хорошая, добрая девочка. С тёплыми глазами, мягким голосом и тонкими ручками-веточками. Тсуна не меняется, кажется, никогда. Ни после начавшейся травли в школе, ни после приезда Реборна. И всем кажется, что так будет всегда. Всё так же улыбается смущённо, смотрит пугливо и жмётся к матери и друзьям в по-детски наивном жесте. Тсуна меняется в шестнадцать. Когда вместо посиделок с друзьями спасала Киоко в десятилетнем будущем, когда терпела ожоги от собственной силы, когда страдала по ночам, боясь показать свою боль родным. Когда молча сжимала ладони и упрямо смотрела выцветшим рыжим поверх знакомых голов. У Тсуны к шестнадцати вместо тягучего латте в глазах — карамель жжёная, сухая, старинно потрескавшаяся и иссохшая. У Тсуны в шестнадцать глаза — завораживающие, коричнево-рыжие. Как мандаринки на Рождество со старыми разводами засохшей крови. У Тсуны глаза — пронзительные, нереальные, полупрозрачным огнём проходящие по нервам и вызывающие странную неконтролируемую дрожь. Вот только Тсуну не боятся. Никто. Ни друзья, ни семья, ни враги. Нана улыбается по утрам мягко, наивно-наивно, как давно привыкла, и мягко прижимается щекой к лохматой макушке, друзья смеются задорно, ярко улыбаются и щурятся несвойственно, но уже буднично, пряча за ресницами плюющиеся цветными осколками полупрозрачные искры. Враги неожиданно легко кивают в приветствии и смотрят уверенно-спокойно, несвойственно, неправильно, не так. Тсуна улыбается до раздражающего понимающе, щурится незаметно, и рыжие трещины на радужке расползаются по природному кофейно-багряному. В шестнадцать глаза у Тсуны — до боли рыжие, до странного мудрые и уставшие. застывшая магма плюётся протуберанцами, пузырясь вместо крови под кожей Рыжее море за тонкими ресницами бликует, светится потусторонним живым светом, завораживает и пленяет. Рыжие всполохи п у г а ю т. А Тсуна улыбается. Смотрит иногда до странности спокойно на друзей и прикрывает горящую киноварь на сетчатке тонкими веками. Не хочет пугать. И Реборн каждый раз закатывает глаза. "Кто ж тебя, дурную, бояться-то будет?" И она усмехается в ответ, чувствуя тепло. Однажды ей сказали, Реборну тоже в глаза смотреть мало кто может. Не из-за Пламени, конечно, гораздо хуже, но Тсуна научилась. Не страшно смотреть в глаза чужим демонам, не скрывающимся вот уже несколько десятилетий, очерняющим некогда светлую радужку красками чёрных дыр. Страшно, когда эти демоны под её взглядом уходят вглубь чужих зрачков, оставляя нетронутый свет в непривычном кофейном тоне. Тсуна не слепая, видит, как расслабленно опускаются маленькие плечи в такие моменты, каким спокойным становится вечно колючий взгляд. У Тсуны тогда дыхание перехватывает где-то в горле и ответственность - тяжёлая, жгучая, совсем не её ответственность - камнем давит к земле. Но это её репетитор, её конвоир, её мучитель и настоящий, единственный за всю жизнь отец. Значит и проблемы уже не чужие. Тсуна улыбается. Улыбается, взваливая на хрупкие плечи ответственность за жизни родных людей. Она больше не Никчёмная, не неудачница без друзей. Она Небо. Её так учили. И рядом почему-то встают восемь человек. Таких разных... Совсем чужих друг другу... С одним светом во взгляде и легкой улыбкой расслабленных губ. Так получилось, что Тсуна - девочка с тёплыми руками и мягким голосом - оказалась дорога им всем. У Тсуны глаза страшные, рыжие-рыжие, всезнающие, с запертой за радужкой волей и верой в друзей и себя. Только научиться бояться её, похоже, так никто и не смог.