Считалочка

Раз. Щелчок затвора. Он открывает глаза. Солнце целует щеки веснушками, и Сереже кажется, что он где-то уже это видел. Пережил в одной из своих жизней. Ночами ему снится Венера. Она похожа на морскую царевну, укрытая взбитыми облаками морской пены в окружении белых ангелов и желтых звезд. Он нарисовал ее, чтобы не снилась больше, и тогда Волк сказал, что это – красиво. Что это – хоть в Эрмитаж вешай под сигнализацию. «Под сигнализацией всегда висит только самое… самое», - проявляя недюжинные познания, говорил Волк, разглядывая сбитые о чей-то нос костяшки. У Волка были свои Венеры и свои царевны, и Сереже всегда хотелось взглянуть на них хотя бы одним глазком. Но обычно навстречу ему попадались разбитые носы. Носы хлюпали и кроваво сморкались, а их обладатели больше не накручивали на кулаки его рыжие волосы и не рвали альбомные страницы. Сережа не понимал, почему так, а Волк понимал, но молчал. Руки саднили совсем не больно, особенно когда Разумовский замечал эту жертву во имя. Не было царевны. Был Сережа, который тщетно пытался ее отыскать и избегал зеркал, не зная, как красиво глядится небо в его глаза. И как солнце целует его щеки. И что однажды, может быть, когда-нибудь, в следующей жизни, целовать его будет не только солнце. Им было семь, и выстрел прозвучал лишь однажды. Два. Щелчок затвора. Он открывает глаза. Солнце печатается рваными осколками по лицу, оно раскидано по комнате, оно золотится солнечным зайцем в рыжих прядях и теплом льется по коже. Олег дремлет рядом, его рука покоится на соседней подушке, путается в рыжем золоте, и Сергею кажется, что он где-то уже это видел. Пережил в одной из своих жизней. Ночами ему снится волк. Волк подставляет мохнатое ухо, волк лижет его пальцы, волк дает гладить мягкий живот. У него громко бьется сердце. Сергей нарисовал его и Олегу понравилось, потому что Олегу всегда все нравится. По ночам голова Разумовского покоится у него на груди и иногда – ниже. Пальцы завивают рыжие пряди крупными кудрями, пока Волков пытается выцедить стон сквозь зубы. У него громко бьется сердце. У Сергея – тоже. Он учится на пятерки и пишет курсовые в срок. Себя он не пишет – со всех сторон на рисунок слетаются черные перья, скалится в ухмылке красный рот, крылья взбивают воздух, как густое масло. Разумовскому кажется, что он уже видел его когда-то, в зеркале или в одной из своих жизней, где он не умеет рисовать. Поэтому, когда он хочет нарисовать себя, – он рисует Олега. У Олега уже повестка в тумбочке, а у Сергея там – кипы изрисованных волками листов. Олега должно остаться как можно больше. Сергей должен запомнить его. Злые птицы шепчут, что сколько волка ни корми… И что он навсегда… И что потом никогда не… Рыжие ресницы мажутся слезами, точно моросью, и солнечные поцелуи блекнут на щеках. Олег целует его вместо, как и хотел, и ловит пальцами эту морось. У него громко бьется сердце, и он обещает вернуться, но Разумовский знает, что он навсегда и что потом никогда не. Им было восемнадцать, и выстрел прозвучал дважды. Три. Щелчок затвора. Он открывает глаза. Солнце едва сочится сквозь жалюзи, режет лицо ровными линиями, и Сергей отмахивается от него и от этого дня. Ему не нужен день. Он заменил реальность слепыми строками кода, сквозь который порой еще виднеются изящные призраки Боттичелли. В его большом доме много зеркал, и со всех сторон туда слетаются черные перья, скалится в отражении красный рот, крылья взбивают воздух, как густое масло. Разумовский не помнит, что было у него в прошлой жизни и была ли она вообще. По ночам ему снится волк. У волка багровая липкая шерсть над пятью ранами и лужа крови под пузом. У него не бьется сердце. Сергей просыпается и глотает таблетки. У него плохой сон, кошмары, стресс на работе, съемки для первой полосы и эксклюзивное интервью в трех местах одновременно. Он не помнит, что ему снится, но помнит, что что-то плохое. Птица шепчет, что это хорошо. У Птицы свои планы на жизнь – Сергея и Петербурга в целом. Ему все равно, как больно режется солнце сквозь жалюзи. Он не прочь поиграть с огоньком, и заметки для первой полосы желтых газет рисуются сами собой. Чумной доктор пришел очистить этот город от скверны, и Разумовский должен бы радоваться, но ему страшно, потому что он не понимает, откуда у него кровь под ногтями и почему волосы пахнут гарью. Птица шепчет, что это хорошо. Сергей не понимает, кто из них более реален. Ему уже за двадцать и Волку, наверное, тоже. Разумовский не уверен, существовало ли что-то до этого «навсегда и потом никогда не». Птица шепчет, что это хорошо, и выстрел звучит трижды. Четыре. Щелчок затвора. Он открывает глаза. Солнце не заглядывает в камеру и больше не целует его щеки, веснушки на носу бледнеют и небо больше не синеет взглядом. Только волосы остаются такими же рыжими-рыжими – Олег по ним лишь и узнает его на этой скотобойне. По ночам Разумовскому не снится ничего. «Ты мне снился», - скажет он Олегу при встрече. И, может, даже улыбнется. Мягко так, осторожно, если Птица позволит. А если не позволит, спросит: «Почему так долго?». И потребует: «Отвернись!». В Италии хорошо, оливки, пицца, палаццо с изящным садом. Перьев становится больше, он вытаскивает их из-под матраца, хоть Олег и заверяет, что там ничего нет. Разумовский почти ничего не спрашивает об их прошлом и тайком глотает лекарство, чтобы остановить себя хоть как-то. Олег жалеет его, даже когда ему запрещают жалеть. Время раскручивается спиралью, и Сергею жалко, что у него трясутся руки, когда он просыпает горсть таблеток мимо рта. Птица знает об этом, кутает его черными вороньими крыльями. Он уверяет, что у волка все еще громко бьется сердце. А раз так, значит, надо. Потому что никто не знает, что может произойти за следующий ход. В конце концов, все мы пешки в большой игре, и Сергей понимает это слишком поздно. Ему под тридцать, а Птице – несколько вечностей. Отныне Птица считает сам. Пять. Щелчок затвора. Он открывает глаза. Голос Птицы все еще звучит, исторгается из его уст. Пахнет железом и порохом. Ему снится волк, у волка пять пуль между ребрами, пять ран и пять шагов по шахматной доске, рассчитанных на пять ударов сердца. Сергею кажется, что он уже где-то видел это в одной из своих жизней, а потому курок над виском дает осечку. Птица шелестит крыльями где-то позади, где-то внутри, метафизически сверху, мажет кровью по щекам, мажет ресницы моросью слез, которых Разумовский никогда не сможет себе позволить. Единственное отражение его – в багровых разводах на полу и багряных лужах под разорванным горлом жертвы, в жестоком блеске глаз напротив, в соскользнувшей украдкой слезной мороси, которой Птица не позволит, не позволит, не позволит… В отражении его слетаются черные перья, скалится в ухмылке красный рот, крылья взбивают воздух, как густое масло. Сергей задевает взглядом своего Волка и ловит его в плен прицела. Рука не дрожит. Раздватричетырепять вылетает фейерверком, как в детской считалке, которой Сережа когда-то учил Олега. Разумовскому кажется, что он слышит, как громко бьется его сердце. Только своего он уже не чует. Птица шепчет, что это хорошо. Выстрелы звучат пять раз, и он не успевает их сосчитать. Раз. Металлически лязгает дверь. Он открывает глаза.