Незамерзайка

— Шершняга, блин, не слышу твоих стараний! Яков Шершанский, стойко приняв очередной размашистый удар по рёбрам, в который раз за вечер траурно вздохнул, небрежно тряхнул кистями рук и вновь принялся без особого энтузиазма безжалостно поколачивать воздух. Как именно должны звучать старания в данной ситуации, он представлял крайне смутно, за что, наверное, впрочем, и поплатился, вновь получив вполне ощутимый пинок сбоку, на этот раз аккурат в самое сокровенное — печень. Сегодняшняя репетиция на деле немного отличалась от своих предшественниц, хотя бы потому, что по своему содержанию больше напоминала сходку больных параличом танцоров, ибо проходила, по ощущениям, уже целую вечность, в абсолютно гробовой тишине. Без инструментов. Данное, весьма спорное решение было принято в порядке исключительно критическом и отнюдь не добровольном, вынужденное быть лишь под давлением трагических обстоятельств. Соседская нетерпимость к искусству начала переходить границы разумного уже очень давно, но, на сей раз, очередной визит сердобольного полковника грозил обернуться нешуточным штрафом, чего Багровый фантомас, — группа еще совсем молодая, хоть и, несомненно, оглушительно успешная, — на данный момент себе никак позволить не могла. С подобным отношением приходилось не только мириться, но и как-то сосуществовать, и сенсационная разгадка бытовой головоломки, огревшая светлую, во всех смыслах, голову небезызвестного Розы-Робота, оказалась единственным возможным вариантом выхода из сложившейся ситуации. Ну, на первых парах. На поверку выбивать ритм из воздуха оказалось труднее, чем того хотелось бы, и к третьему часу такого досуга Шершень стал откровенно клевать носом от скуки и безысходности. Роза же, напротив, в порыве идеи увлёкся, наверное, даже сильнее чем следовало. «Настоящему, нахрен, мастеру никакой, блин, инструмент не нужен, ю ноу?» — как он сам гордо заявил еще на первом часу, только входя во вкус, перебирая воображаемые, ака несуществующие струны. С прискорбием, про себя Шершень отметил, что в таком случае настоящим мастером он сам, увы, не являлся, и снова уставился в пол, стараясь отвлечь себя от тяжести собственных век и бытия в целом. За самоотверженным противостоянием накатывающему сну он не заметил, как очки предательски поползли на самый кончик носа. До некоторого времени с переменным успехом ему все же удавалось давать отпор дрёме, занимая голову вещами куда более высокими, чем, глядя на него, могло показаться человеку, с ним совсем не знакомому, но любая удача, как и все хорошее в принципе, рано или поздно заканчивается. — Эй, Шершень, ты, чё, нах, задрых, что ли?! — Яков вздрогнул, резко выныривая из сновидения, и, под глухой грохот наконец встретившихся с полом очков, оторопело уставился в сторону, откуда донесся голос. Под недовольным взглядом Розы бубнить оправдания было бессмысленно, да Шершанский и не пытался. Сморгнув пару раз, но так и не вернувшись в сознание полностью, он лишь отупело глядел, широко распахнув глаза, в лицо напротив. Мысли в голову возвращаться не спешили. Терпеливо наблюдая тщетные попытки Шершня вернуться в текущую реальность, Роза задумчиво повёл усами, а затем, склонов голову в бок, вдруг подобрел лицом. Глаз его было не видно, но Яков знал, что он прищурился, а после тот глубокомысленно произнёс: — Не, ну, глазища у тя, конечно… Ну, как эта, блин, — Роза на секунду запнулся в собственном изречении и внимательно, поджав губы, вгляделся в чужие глаза, но вскоре все же спохватился и немедленно выдал: — Ну, незамерзайка, короче! — смысл слов дошёл до Шершня с опозданием, и, когда это всё-таки случилось, его лицо изумленно вытянулось. — Ф-фига, ты поэт… — промямлил он. Они молча глазели друг на друга в течение нескольких секунд, пока взгляд Шершня случайно не упал на то место, где их плечи, как бы невзначай, соприкасались. Ему вдруг в голову пришла шальная мысль о том, что сидеть по-другому для них уже было бы неправильно. Роза проследил за чужим взором, а затем снова поднял глаза, и — от чего-то Шершень был уверен, что они подумали об одном и том же, — очевидно, стушевавшись, мотнул головой в сторону, так что прядь его волос хлестнула Яшу по носу. Снова сгорбившись, он тут же, как ни в чем ни бывало, вернулся к прежнему занятию, но на этот раз как-то менее энергично и без былого интереса, — это Шершень понял по тому, как внезапно перестал получать тычки в бок чужим неосторожным локтем. Шершанский метнул еще один вороватый взгляд в сторону своего соседа, тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Все-таки комплименты Шершень любил, а комплименты Розы особенно. Их хотелось запоминать и к ним возвращаться, а это, — он знал, — был именно комплимент. Роза ощутимо вздрогнул, когда чужая голова с размаху опустилась к нему на плечо, но ничего не сказал, а значит — дал разрешение. Вновь погружаясь в объятия сна, Шершню вдруг показалось, что он и впрямь слышит, как тот играет, и следом подумалось, что он, вообще-то, стал в этом лучше. Ну, потому что Роза в принципе самый лучший. Шершень не ощутил, сколько времени провёл во сне, но когда наконец вынырнул из его пут, обнаружил, что рука Розы мирно устроилась на его плече, а ее обладатель теперь преспокойно спал. На этот раз, душевных сил разбудить спящего не хватило уже у Шершня.