Musu

Во Вселенной нет ничего, что могло бы быть вечным. Любовь, дружба, привязанность, злоба, печаль, ненависть — всё стирает время.

МинХо понимает, что когда приходит «конец света», Земля не горит, не взрывается — она поддаётся переменам. Конец чего-то старого и начало чего-то нового, не привязанного к тому, что уже было. Но что весёлого в жизни, где нет ничего постоянного? Всё, что тебе дорого, исчезает вместе с горестями. И с радостью тоже. Всё ведь у нас в голове…Эти мысли терзают душу, чьи раны за тридцать пять лет жизни успели загноиться. Ли старается вести осторожно, сильно прищуриваясь на поворотах, которые приходится делать на ночном, влажном из-за дождя шоссе. Сон залепляет веки, мороз скребётся под края свитера, цепляясь за ещё не до конца зажившие ранки. Боль отходит, когда на месте сквозняка представляется прохлада родных пальцев. Его руки всегда греют душу, какими бы морозными не казались на молочной коже. Машина тормозит под дешёвым двухэтажным мотелем в Богом забытом месте. Здесь никто не найдёт, никто не спросит о личности и не станет пробивать в базе данных. МинХо в розыске. И совсем скоро поймёт, что объятья могут быть невероятно душераздирающими, когда они — последние. ДжиСон стоит перед порогом, когда хён открывает. Он как будто чувствовал, как километры превращаются в мелочь, как будто мог предугадать, что на счёт «три» МинХо окажется здесь, перед ним. Поднимает глаза, не успев сказать и слова, когда его накрывает с головой, слишком резко. Нос утыкается в крепкое плечо. Свитер, закрывающий кожу, пахнет дождём и свежестью, прямо как сам Ли. Эта душистость переносит Хана во времена, когда всё было в порядке. Почти десять лет назад он мог обнимать Лино вот так, не задумываясь, что «завтра» для них может не настать. Не позволяя лёгким касаниям, носящим лишь любовь, превратиться в мучения. МинХо холодно, но от него веет теплом — это ощущается на другом уровне. Ли отстраняется, чтобы сделать то, чего так боялся. Посмотреть в глаза ДжиСону. Но одновременно это — самое сильное желание. Смотреть в глаза всегда, не забывать ни на миг. Прикосновение похоже на табу, но это напротив — увеличивает скорость, с которой старший его нарушит. Ладонь оказывается на щеке, пальцы к скулам, что стали выразительнее из-за отсутствия нормального питания. МинХо просил ДжиСона хорошо есть, что бы ни происходило, вовремя ложиться спать и заботиться о своём здоровье. И Сон согласился, видимо, только чтобы тот не расстраивался; не задумываясь о том, что за все эти годы они не смогли бы убедиться в сохранности обещаний. А сейчас стоят друг перед другом в мотеле, атмосфера которого слишком промозглая, а в маленьком холодильнике мышь повесилась.

Ночь перед концом света.

Завтра в двенадцать часов произойдёт сильнейшая солнечная буря, которая сотрёт воспоминания каждого человека на Земле. Перезагрузка системы разорвёт всё, что прежде знало человечество. Поэтому уровень преступности подскочил до невероятных отметок. А вместе с ним выросли… Возвращения. Люди искали всех, кто когда-то был им важен, чтобы сказать то, что однажды не решились. МинХо — не исключение. Он не видел ДжиСона уже восемь лет, но не прекращал любить никогда. Обстоятельства ускорили неотвратимый процесс: без младшего он всё равно не ощущал себя живым. Влага скапливается в уголках прекрасной линии глаз, заставляя их сиять ещё сильнее. Но стоит Хан-и лишь взглянуть на старшего — и он уже сможет осветить полностью тёмное помещение. Разводы-тени от уличного фонаря, подрагивающие и отражающие столб дождя с улицы, гуляют по комнате. Приземляются на ладонь, касающуюся младшего, и МинХо целует первым, забывая о реальности. Гладит большим пальцем, ощущая влагу. ДжиСон отвечает на поцелуй, боясь углублять, потому что его трясёт. Если Ли зайдёт дальше, парень боится, что не выдержит. Это как прыгнуть с табуретки. Только в пропасть. Ночь перед концом света — это мгновение, когда мы встретимся в последний раз. МинХо — его первая любовь. И единственная. Сон уверен, что даже если забудет всё вплоть до расположения родинок на шее, запястьях и груди, которые он так хорошо помнил, сможет узнать своего Ли снова. И плевать, что они не виделись столько лет: пусть все почти три тысячи дней казались промежуточным состоянием между «сгоревший в пепел» и «возродившийся под теплотой его взгляда». Это было не отдельной жизнью, — потому что из-за МинХо всё не «до», а «после», — а, на самом деле, маленькой печальной смертью. Лино — это большие и серьёзные татуировки, нарисованные на рёбрах. Изнутри. Это шрамы и в то же время самые прекрасные изображения, которые видело его сердце. Поэтому он ответил на звонок сразу же. — Прости… Я опоздал. — Я бы подождал, — отстраняется младший, переводя взгляд с губ обратно на глаза. — Я… Ли подобрал бы каждую слезу, смахнул бы её. — Знаешь, почему я люблю ночь, МинХо? — Почему? — он спрашивает это без задней мысли, прекрасно зная ответ. — Потому что темно, — а Сон не может понять, как он жил без него раньше, если сейчас хотя бы две секунды на смешном расстоянии кажутся иглами над кожей, обещающими в неё врезаться. — И я могу быть вместе с тобой. А знаешь, за что я её ненавижу? — Потому что темно. А за ночью идёт рассвет. — Да, — выдыхает младший с облегчением в губы напротив, спускаясь в полушёпот, — она заканчивается быстрее, чем мне хочется. В воспоминаниях МинХо выглядел как настоящий, а сейчас — рукой подать. Хочешь — тронь, погладь, уткнись носом в подкаченную грудь, разревись. И Хан делает почти всё это, кроме последнего: боится тратить время на истерику, пока они вместе. МинХо во всём был если не первым, то неповторимым. И ни один парень, который встречался на пути младшего в будущем, не мог с ним сравниться. ДжиСону и перед всеми прежними бойфрендами следует извиниться, но уже ничего неважно. Они, возможно, тоже проводят последние часы с любимыми. — Ты остался таким же, каким я тебя запомнил, — улыбается младший. Свитер летит в сторону — Сон помогает МинХо избавиться от тёплой вещи и сам же послушно поднимает руки, когда Ли раздевает его так, как привык — слишком мягко, боясь спугнуть, словно иллюзию. Он настоящий. Остался ли старший прежним? Ложь. МинХо уверен: жизнь потрепала излишне, чтобы он продолжал нравиться Хану. Ли изменился, как и полагается всему в этом мире, но любовь, почему-то, никуда не делась. На щеке огромный шрам, которого касаются тонкие пальцы стоящего напротив Сона; на животе свежие ссадины и синяки. Подкаченный пресс тот же, но уже не так красив, как раньше — следы от лезвия, которым не суждено зажить. Правда ДжиСона лишь в том, что любой миллиметр любимого хёна остаётся по-прежнему идеален в отражении привязанных к нему глаз. В будущем будут новые, Хан будет счастлив, ничего не помня. Может, через пару лет, а может быть даже дней он никогда не сможет вернуться сюда, в «сейчас», пусть и очень захочет. Но от этих мыслей скручивает лёгкие. Он не желает забывать МинХо. Ладонь приземляется на тонкую шею, легонько сжимая, пока Ли притягивает ближе и сам не может оторваться. Обводит скулы губами, опаляя горячим дыханием. Пальцы инстинктивно проходятся по затылку, запущенные в волосы, идут сквозь, и ДжиСон откидывает голову. МинХо не отстраняется, а следует за чувствами, забыв про счёт времени и про то, что рассвет, вообще-то, рано или поздно придёт. Но не сейчас, что главное. Сон дрожит, когда хён сначала мнёт губами, а потом слегка прикусывает ухо — одну из наиболее отзывчивых зон; и льнёт к такому же оголённому телу. Обжигается о теплоту кожи, млеет и умоляет, умоляет себя не закрывать глаза. Сейчас это лишь помешает: не даст сохранить в памяти. Но любое прикосновение, если произведено Лино — разливается по телу как высшая мера наслаждения. Мощные руки подхватывают младшего, ноги минуют пару шагов до старой кровати. Хан ощущает, как бережно на неё укладывают, а сам Ли дышит сбито, параллельно извиняясь за то, что здесь так холодно, но непременно обещая согреть. МинХо остаётся в джинсах, нависая над Ханом, специально отделяет пару минут. Полюбоваться. Сон делает то же самое, пытаясь унять сердце, выпрыгивающее за пределы грудной клетки. Ещё немного — и проломит кости. А смотреть в эти глаза сейчас — всё равно что стать свидетелем снега в июле. Не так, как должно быть, но потрясающе. — Я изменился, да? ДжиСон хрупкий, его потряхивает ни то от прохлады, ни то от желания. Может быть, ответ покажется горьким: — Да, — но спустя мгновение: — Ты стал ещё лучше. — МинХо… Сам Ли тоже красивый… Идеальный нос, густые тёмные брови и мужество в каждом движении. ДжиСон готов расплавиться, лёжа под ним, или же сразу застрелиться; потому что обновлённый он не узнает, что потерял. Только с МинХо так, потому что если это кто-то другой — младший обрастает панцирем, прячется в себя. Он единственный, кому Сон может поддаться без зазрения. — Хан-и, — улыбается МинХо, вырывая своё сердце и бросая прямо к ногам возлюбленного. Его ДжиСон чувствует себя открыто, обезоруженным, но под защитой — МинХо никогда не обидит, не сделает больно. Он знает, что ему можно доверять. Знает, что любить и получать любовь Лино — лучшее, что случилось с ним в жизни. Как жаль, что любить такого, как Сон… Излишне проблематично. Сейчас от его форм остались всего навсего выпирающие кости, грозящие прорвать кожу, острая линия подбородка и выразительные ключицы. Младший выдыхает с надрывом, когда губы Ли касаются именно их. МинХо посасывает, едва ли заметно оттягивая чувствительные участки кожи, боясь надавить сильнее или оставить след краснее, чем следовало бы, но… — Пожалуйста, — шепчет Сон, — оставь на моём теле следы. Ли с удивлением поднимает глаза, ожидая ответа: что именно заставляет ДжиСона просить о таком? Всем гражданам дали указания, инструкцию, где первыми в списке стояли «не покидать свой дом до конца бури» и «ни в коем случае не предпринимать ничего, что может вызвать вопросы после». Первое уже нарушено, а значит… — Я забуду, однако тело — нет. — ДжиСон-и…— такое мягкое. — Ты испугаешься их наличия… И не менее уверенное: — Мне плевать… Пусть лучше не оставляет пустым ни сантиметра. ДжиСон приподнимается на локтях, тянется за поцелуем, потому что видит сомнения в глазах своего хёна. МинХо любил секс, а до их встречи ему было всё равно, где и с кем. Хан никогда ему не подходил, с чем Ли по сей день не согласен. Потому что старший помешался на тактильном, заменяя все нужные слова таким способом, а ДжиСон ненавидел всё, что было связано с телом, потому что отвергал себя сам. Но Ли полюбил до мельчайших подробностей: от формы щёк, от которых мечтал избавиться Хан, до кривых мизинцев, один из которых сросся неправильно после перелома. Всё — значит всё. От начала до конца и точка. МинХо после встречи с ДжиСоном не нужно было больше ничего: все плохие привычки, казалось бы, поддались на время. Но в итоге четыре счастливых года вместе превратились в долгие восемь лет «не зная, где ты и с кем ты». — М…МинХо…— ДжиСон прикрывает глаза от смущения, когда старший избавляет его от одежды окончательно, следом разводя ноги. Спускается поцелуями ниже, придерживая, но нуждается в зрительном контакте, чтобы убедиться, можно ли. —П-п…— и получает ответ сразу, — п-пожалуйста… Сон подкрепляет сказанное уверенностью, смешанной с мольбой. Он вздрагивает секундой позже, когда на внутренней стороне бёдер начинают расцветать багровые синяки. Слегка болезненные, но безумно необходимые. Приятные покалывания одолевают с первых секунд, не позволяя сдерживаться. Разгорячённая кожа продолжает краснеть, пока Ли поднимается всё выше, а ДжиСон постанывает, хватая воздух алеющими(после несмелых укусов) губами. Младший теряется, умоляя подарить ещё хотя бы один поцелуй, а МинХо не считает, что имеет право отказать, когда сам мечтает о том же. Поднимается по торсу, оставляя влажные следы. Лино прорисовывает какие-то придуманные собой же узоры, ласкает бусинки розовых сосков, пока запускает руку под поясницу, заставляя ДжиСона прижаться к себе сильнее. Спустя пару секунд ноги уже обвивают талию Ли, холодные лодыжки ощущают оголённую спину, а внизу живота тянет. Грудная клетка разрывается от стука у обоих, и Хана уносит в другую галактику, когда он чувствует, как его грудь касается груди МинХо при рваных вздохах. Мин касается губ Сона своими.

«— Ты как спичка. Всё хорошо, пока горишь в темноте, но когда ты закрываешь глаза и падаешь, оказывается, что там — я; порох» «— Значит нам лучше не сталкиваться» «— Но ты уже упал, ДжиСон»

Всё ещё влажные волосы спадают на глаза старшего, и Хану хочется начать хныкать, пока Ли не решается переступить полосу, после которой вернуться не получится. Руки блондина блуждают по простыням, не зная, за что зацепиться, пока МинХо раздевается до конца сам. Хан ёрзает на месте от переполняющих чувств, но смущение — уже давно позади. Сейчас главное лишь то, что МинХо здесь, рядом. Если Ли — порох, в который Хан падает наивной спичкой, то всё в порядке. Не потому, что уже упал, а потому, что Лино просто не может его не словить. Мин ведёт младшего, оставляет память касаний ожогами, но внутри сгорает и сам. Старший смотрит с лаской, всей нежностью, которую может отдать тело: рядом с его любовью душа превращается в сито, что пропускает так много эмоций, сколько не уместить обыкновенному человеческому. Наверное, в другой ситуации их следовало бы скрывать. Несказанных, не оставшихся тяжёлым грузом, а возможно — искуплением. МинХо хочет быть уверен, что его мальчик готов вернуться назад, что целовать кого-то вроде Ли в ответ спустя восемь лет — не больно. Переворачивает ДжиСона, оставляя мокрые следы уже на спине. Не знает, чем заслужил его — никогда не знал. Всё равно мечтал, чтобы это никогда не заканчивалось. Сон дрожит, отзываясь на всё, что делает Ли, как бы ни пытался унять себя. Ладонь разводит ноги, поглаживая бёдра — МинХо становится ещё ближе, когда шепчет: — Всё в порядке… Я нежно… Обещаю. Хан ощущает, как что-то внутри ухает в пятки. Всё, что говорит и делает Лино — пробирает до костей. ДжиСон набирается смелости, а с МинХо уже и не страшно. Палец оказывается внутри, заполняя пустоту, что уже изрядно надоела. Хан-и прогибает спину, когда подключается второй. Непривычно, он же забыл обо всём, что связано с его касаниями, но готов привыкнуть снова. Ли сдерживает обещание: пока усиливает напор, поглаживает по спине, отмечая наималейшую реакцию, любой вздох, чтобы вовремя остановиться, если его Сону станет больно. МинХо не допустит такого. — Л-лино-хён…— шепчет ДжиСон, видя родное лицо, когда снова оказывается на спине. Пальцы соприкасаются, переплетаются. Свободной рукой старший слегка ведёт колено младшего в сторону, оказываясь между ног. Хочется плакать. Горько, громко, долго. Никто из них не хочет забывать. — Хён…— слетает с губ прежде, чем… — Я люблю тебя, — МинХо никогда не говорил так искренне. Привыкший носить чувства в себе — впервые сказал самое важное. То, что не мог проговорить на протяжении всех двенадцати лет, которые они знали друг друга. — Я буду любить тебя всегда, ДжиСон. Заблуждение. Иллюзия. Однако Сон мечтает верить в неё так же, как МинХо. Потому что: — Я…Тоже. МинХо не знает, что будет завтра. Не знает, все ли воспоминания сотрёт солнечный шторм. Их любовь, как и последняя встреча… С губ ДжиСона срывается откровенный, гораздо более громкий стон, когда МинХо входит и впервые двигается навстречу, заполняя пустоту. Ладонь, находящаяся снизу, крепко сжимает руку с ярко выраженными припухшими венами. Всё исчезнет, чтобы начаться с чистого листа. Но пока у МинХо есть «сейчас» — он сдержит обещание. Он будет любить Хан-и вечно. Пока эта самая «вечность» не обнаружит свой конец. Не имеет значения, как скоро… Главное то, что ДжиСон был в его жизни. — М-Мин… Х-хо…— срывается на полуслове ДжиСон, обнимая старшего, жмётся к нему всем телом. МинХо отлично помнит привычки Сона, даже спустя восемь лет, но всё равно у самого поднимаются мурашки и все внутренности отвечают на заданный ритм.

«И я тоже».

ДжиСон прикрывает глаза, не в состоянии отрешиться. ДжиСон узкий и всё его тело во владении МинХо кажется фарфоровым, прозрачным, тем, по которому легко пойти трещинам — развалится на раз-два, поэтому МинХо страшно сделать сильно резкое движение. Но от природы звонкий голос, повышающийся с каждым новым разом, показывает, что всё в порядке. Его любимый звук — это его голос. Как бы ни было хорошо, Хан тоже не хочет причинять боль, посему не выпускает острые ногти на кожу, усыпанную шрамами. Спросить, откуда они — наверное, не ответит. Но, тем не менее, поцелуй и касание, что покажется целебным, хочется оставить на каждом из них. Хочется стать затирачкой (плевать, что МинХо вечно исправлял на «ластик»), которая сотрёт всё плохое, что пережил хён, однако ДжиСон осознаёт, что большинство — не его вина, а Вселенная обо всём позаботится. — Оставь на мне следы тоже, — слегка приземляет голос МинХо, тоже издавая звуки. — Это можно только тебе. Хан слушается, уже не сдерживаясь, и оставляет царапины на коже, ловко обходя каждый шрам, чтобы, не дай Боже, не напомнить о его наличии. И мысленно оба они не в старом мотеле на окраине города, не в середине пугающей осени, чей холод лишь усиливается. И никак не на пороге перед концом света. Сейчас они в лучшем месте, потому что рядом друг с другом. МинХо ничего не надо, пока в его руках это яркое солнце. ДжиСону ничего не надо, пока он может светить для Ли.

«Много тысяч лет назад аккадцы называли ночь «mūšu», звёзды — «kakkabū», а луну — «sîn». Названия менялись. Сейчас я называю всю Вселенную одним именем: Хан ДжиСон. И надеюсь, что это — навечно»

И плевать, что его память полностью исчезнет. Так же, как и память остальных восьми миллиардов. Где-то, однажды, мир вспомнит, как его называли. МинХо прижимает к себе любимое тело так крепко, как только может, а ДжиСон принимает это с болью в сердце. Счастье перемешивается с печалью, но именно на этом пике становится понятно, что единственный выход… Отпустить. МинХо прикрывает глаза, застывая во времени, а ДжиСон утыкается носом в согревшуюся кожу. Хан шепчет слова любви, смирившись, что с наступлением завтра всё закончится.

Вселенная продолжит менять имена.