формально

Во вторник Итачи ставит будильник на шесть тридцать утра, выпутывается из объятий и одеяла и идёт ставить воду для кофе. В среду он позволяет себе выйти из дома чуть позже обычного, но Шисуи все равно просыпается слишком поздно, чтобы успеть насладиться его компанией. Шисуи говорит: — Эй, побудь со мной ещё немного. И его голос хрипит и шелестит по полу, сплетаясь с утренним ветром. Итачи натягивает на тело водолазку, поправляет ворот и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Эй, сними её! Пальцы Шисуи горячие, обжигают кожу на шее, оттягивая ворот кофты к ключицам. Он всматривается во что-то с минуту, а потом растягивается в довольной улыбке и ведёт пальцами по пудровым эпицентрам засосов. Гордится. Итачи ловит его руку и тянет к щеке, обращает на себя внимание, встречается глазами. Слова — формальность; они понимают друг друга даже без Котоамацуками. — Мне пора. Итачи выскальзывает из чужих рук перед самым поцелуем, оставляя на губах запрещённую технику печати. Вздох Шисуи такой громкий и такой разочарованный, что невозможно не рассмеяться. — Вечно ты так, — театральное плачет, пока Шисуи внимательно обыгрывает все показатели скорби, сводя брови на переносице и надувая губы, — стесняешься меня. Закрываешься. И Итачи снова вынужден рассыпаться в объяснениях, снова вынужден озвучивать то, на что в обычное время не хватает смелости — и Шисуи снова строит из себя обиженного, снова расстроенно цокает, но никогда не может скрыть озорного блеска в глазах. И Итачи, хоть и увидел этот блеск в самый первый раз, никогда не показывает этого. Слова — формальность, а время монумент, сплошь заставленный фигурками из идеальной версии тетриса: ни минуты на лишнее. Ни минуты на формальность. Итачи невесомо касается костяшек Шисуи на эскалаторе в метро, Шисуи подкидывает хвост, крепко обнимая — и этого хватает, чтобы выразить все, что надо выразить. Итачи не понимает формальностей. Но у Шисуи на них свой неясный фетиш. Шисуи планирует свадьбу, совместный отдых, рейтинг фильмов, которые Итачи нельзя смотреть из-за возрастного ценза. Шисуи выясняет, кто они: друзья, партнёры, любовники. От последнего Итачи приходит в ужас, потому что невозможно описать его отношение к Шисуи одним глупым словом. — Как же ты любишь комплименты. — А ты их никогда не говоришь. Шисуи склоняется под натиском пролетевшей мимо подушки, хохочет, а потом незаметно хватает Итачи за кисть и дёргает на себя, погребая под взбитым одеялом и собственным телом. — Не отпущу, пока не переоденешься. — Значит в этом месяце мы останемся без зарплаты. Руки Шисуи сползают на талию, и Итачи знает, что если не сейчас, то он потеряется, растворится, не выйдет сегодня из квартиры, не выползет из постели. Если не сейчас, то Шисуи снова покажет ему невероятно высокий уровень владения гендзюцу без Шарингана. Итачи не против — но ему надо идти. Шисуи называет его Нагано: постоянно ускользает. Или лаской: обманывает. В детстве Саске заступался, потому что нии-сан никогда не обманывает и не уходит — но это лишнее; Шисуи имеет в виду то, что Итачи понимает уже на уровне междустрочий. У них разный распорядок дня и разные привычки: Шисуи уйдет этой ночью, а Итачи вернётся в семь вечера. Один понедельник в неделю — вместе, соскучившиеся, истощившиеся. Шисуи болтает всю ночь напролёт, Итачи слушает, не в силах оторваться от увлеченного мальчишки, у которого буквы обгоняют друг друга, выстраиваясь в несуразные и смущённые слова. Шисуи целует его в лоб перед самым рассветом, ставя точку в конце предложения. Утром Итачи будет очень уставшим — но ни за что не пожалеет. На выходе его ждёт финальная проверка: ключи, документы, пальто. На выходе он снова поправляет свой хвост, уложенный с особенной аккуратностью, и кутает шею в клетчатый шарф, чтобы снова не застудить. Шисуи стоит, подпирая косяк плечом, и своей улыбкой заменяет перегоревшую лампочку в прихожей. Молча ждёт, когда после всех мелочей настанет время для него, самой важной вещи перед выходом на улицу. У Итачи привычки и жесты не меняются годами: подзывает к себе движением пальцев, долго смотрит в глаза. Тишина хрустально звенит в полутьме, как могло бы звучать напряжение, но между ними никогда такого не будет — потому что никогда не будет напряжно. Шисуи понимает Итачи без слов. Итачи знает, что нужно Шисуи. Им как-то очень повезло десять лет назад встретить друг друга и понять с полуслова. — Я приготовлю пасту, — Шисуи переплетает пальцы, целуя обветренные костяшки. Итачи целует чужие в ответ. — А может и не приготовлю. — Твоя очередь, Шисуи. — Но я так устаю на работе, ты же знаешь! Дети такие непослушные, приходится скакать с ними через скакалку… Итачи отстраняется, пряча улыбку в уголках глаз. Шисуи не умеет врать. Не Итачи. Потому что Итачи читает его как открытую книгу, точно так же, как Шисуи читает его. Перед выходом Шисуи снова обещает поменять лампочку, а Итачи пять раз проверяет, не забыл ли папку в гостиной. Перед выходом Шисуи берет лицо Итачи в ладони и целует каждую щеку поочереди. — В следующий раз я испорчу тебе прическу, чтобы ты остался дома. Итачи в дверном проёме улыбается, пожимая плечом. * В спортивном манеже ни на секунду не стихает гул детских голосов, но когда Шисуи-сенсей выходит на середину мата, всё становится тише. Ему не нужно говорить громко, чтобы было слышно даже в самом дальнем углу. Все в секции знают, что дети уважают его. После разминки он объясняет, как правильно блокировать удары, показывает на примере с товарищем и корректирует какие-то очень грубые ошибки у учеников. После первого обхода Шисуи хлопает Изуми-чан по плечу, прося подменить его, а сам выходит в белый коридор. В коридоре менее душно, чем в зале. Шисуи отводит воротник футболки, чтобы прохладный воздух лизнул его вспотевшее тело. На телефон приходит фотография. На ней Итачи оттягивает ворот водолазки, чтобы душащие бутоны дразняще блеснули из-под неё. У него искрящаяся белая кожа, родинка под подбородком и ребристая трахея. Пальцы держат ткань почти невесомо, но достаточно сильно, чтобы ощутить напряжение в сухожилиях, там, где пудрой краснеют костяшки. И у Шисуи что-то вяжет в районе диафрагмы, он припадает плечом к стене прямо в коридоре, а улыбка неконтролируемо лезет на лицо. Итачи не любит формальности.