Нежность

И тебе сейчас трудней, чем мне, — Ждать труднее…

Будь его воля, он бы больше и порога не переступил этого заведения под названием Серый Дом, но он был человек слова, и у него остались обязательства, чем не преминул воспользоваться Акула, заставив отрабатывать положенные по закону две недели. Он знал, что так будет, поэтому предусмотрительно взял вещи на смену, чтобы прожить положенное время с комфортом, а не мотаться в город и магазины за мелочами вроде зубной щётки. Кабинет встретил его тишиной, потёртым диваном, вонючей пепельницей с забытыми окурками, мутными окнами и пыльными книжными полками. Включив радио и достав из кармана куртки полупустую пачку, он закурил, размышляя, с чего начать. Сначала он оповестит свои группы, потом надо разобрать бумаги, передать дела, сдать книги в библиотеку — что-то он наверняка потерял, и библиотечные грымзы выгрызут в нём дыру за это. Привычный полумрак коридоров, надписи, толпящиеся по стенам, бык Леопарда брёл вслед летящим антилопам, покачиваясь на изящных ногах, и его кличка в самой ненавистной форме — буква и цифра, воткнутая повсюду и завитая в цепи рыкающих букв вокруг косяка Третьей спальни. Он даже не будет думать, что это значит, просто примет, как данность. Все сидят на уроках, а значит, нет смысла сейчас заходить в комнаты — там, кроме неразумных, никого. Он шел, держась поближе к замурованным окнам, — привычка, выработанная годами. Дом ещё не прознал о его возвращении, пускай и временном, никто не попался Ральфу по пути в Могильник. Всё тот же Янус в привычных декорациях своего блёклого кабинета: заваленный папками стол, кружка в чайном налёте, белые накрахмаленные халаты и удивительно мясистое алоэ на окне.       — Вернулся? — некрасивое лицо доктора осветила радостная улыбка приветствия.       — Нет, увольняюсь через две недели, — разочаровал Ральф приятеля, пожимая руку. — Из моих кто-то у тебя сейчас есть?       — Стервятник.       — Что с ним? — Ральф сел в кресло и провалился по грудь в продавленную мякоть. Главный Паук Дома задумчиво смотрел в окно, потирая переносицу, натруженную очками.       — Он решил умереть, — Янус выбрал самый краткий ответ.       — Попытка суицида? — слова доктора вызвали мгновенную остановку сердца, а потом запустили его в гулкий тугой ритм.       — Каждый день для него суицид, Ральф, — Янус не отрывал взгляда от окна. — Просто он решил, что больше незачем жить, и всё. И ты же знаешь их, этого достаточно. Дверь в палату Большой Птицы была нараспашку, и оттуда воняло. Так пахнет там, где долго и тяжело болеет старый человек. Стервятник сидел на стуле и безжизненно смотрел перед собой. Волосы грязные, утратившие свой цвет, сальными сосульками висели, обрамляя лицо с высокими скулами и ввалившимися щеками. Ральф почувствовал приступ прямо физической боли и отвращения от увиденного. Ему хотелось заплакать от бессилия, как в детстве, когда он нашел выкинутого кем-то с балкона жалобно мяукающего котёнка с перебитой спиной. И глубинным безошибочным чутьём он-ребёнок понял тогда, что не спасти и не вылечить, а единственное милосердие, что он может оказать — это быстрая смерть безвинного существа. Только Стервятник не крошечный котёнок, а взрослая хищная Птица со всеми мерзкими привычками и поступками, о которых Ральфу было известно получше многих.       — Решил сдохнуть, Рекс? — от злости немели губы, и Ральф закурил, наплевав на все больничные правила и уставы, чтобы перебить запах немытого тела. Посеревшие от грязи руки дрогнули на коленях.       — С возвращением, — голос, как ветер, переворачивающий сухие листья в парке.       — Братец заждался?       — А вы пришли опять спасать? — от былой колкости не осталось ничего.       — Зачем? — Ральф усмехнулся через силу, яростно всасывая тошнотворный табачный дым.       — От тебя воняет, — Ральф не узнавал себя в своей жестокости, но ему просто срывало крышу и все тормоза от увиденного. — Покойников, конечно, обмывают, но ты лучше сделай это сам, заранее, хотя бы ради приличия. Он развернулся, чтобы уйти и никогда больше не зайти в эти стены, истекающие болью и отчаянием, он не будет больше никого спасать, кроме самого себя. Баста. Хватит. Его смена длиной в пятнадцать лет окончена.       — Зачем ты пришёл?! — неожиданно тонким голосом попытался крикнуть ему вслед птичий вожак. Дни потянулись своей чередой. Он сдавал бумаги и отчёты, воевал с библиотекой за утерянные методические пособия, которые стопроцентно не брал, но готов был пойти и купить новые, лишь бы от него отстали, присутствовал на уроках и совещаниях. Всё как всегда. В первый же день к нему пришел Слепой и попросил узнать что-то о Лорде, увезённом из Дома. Он узнал. Сперва не хотел ничего делать, не хотел давать себе какие-то пути к отступлению, крючочки, за которые можно зацепиться и сказать себе, что надо остаться. Придя в Четвёртую, он просто и прямо сообщил стае, где находится Лорд, и какие перспективы ждут сероглазого красавца в этом месте.       — Вы можете вернуть его? — спросил Слепой, сидящий на кровати, зажав руки между коленями.       — Нет, я увольняюсь, — Ральф не видел смысла кого-то обманывать и снова начинать игру, Большую игру Дома.       — Вы не хотите, — обескураженный Сфинкс догнал его в коридоре. — Что с вами случилось там? Почему вы такой?       — Я всегда такой был, — Ральф смотрел в удивлённые глаза Большой Кошки. — Или ты забыл мою кличку, Сфинкс? На лице высокого лысого Сфинкса было столько детской обиды и удивления, что можно было бы расхохотаться, если бы ситуация располагала.       — Я напомню, — голос Ральфа походил на битое стекло, хрустящее под ногами. — Я Чёрный Ральф, и я вам ничего не должен. Дверь захлопнулась, а Сфинкс так и остался стоять, ошалело глядя на старую ручку белой двери. Он наивно полагал, что Акула не устроит никакой подлости. Очень наивно. Шершавая рыбина ничего не забывал, в том числе и три лишних месяца отпуска, и за каждый потребовал по неделе дополнительной отработки — или статья в трудовую. Ральф даже не стал ничего говорить и спорить, директор и так прекрасно знал все, что про него говорят и думают подчинённые. А такие случаи только давали Акуле лишний повод напомнить о своём положении коллективу. У него даже не было сил возражать, Дом не хотел отпускать. Дом держал его, опутывая тонкими нитями: надо бывать на уроках, присутствовать в столовой, ходить на совещания, получать чистое бельё из прачечной, корректировать индивидуальные программы реабилитации, если кто-то из его ребят попадал в Могильник, и так без конца. По кругу, по кругу, по кругу, как лошадка на прочном корде в манеже с шорами на глазах. Он делал всё на автомате — выработанный годами условный рефлекс, — выматывая себя до того состояния, чтобы просто упасть вечером на кровать и проспать до утра без сновидений, чтобы не видеть возмущение, разбавленное презрением, в зеленых глазах Сфинкса. А главное — чтобы игнорировать просьбы Птичника помочь Папе. У него получалось. Сцепить зубы, смотреть поверх голов, избегать ненужных разговоров. Он же воспитатель, Чёрный Ральф, Дарт Вейдер местного разлива. Он не обязан выслушивать причитания Гупи и Дракона, обращать внимание на слезливые речи Ангела и захлёбывающийся рев Слона. Единственная уступка, которую он себе позволил в отношении этих чудовищ — это выслушал Слепого. Всё-таки Вожак, Хозяин Дома. Слепой сидел у двери, комкая руками грязный свитер, и что-то опять мямлил про Лорда. Ральф пропускал весь этот бред мимо ушей, и единственное, что хотел сделать — отрезать длинные грязные патлы, которые занавешивали лицо Слепого и лезли ему в рот.       — Нет, — ему надоел этот пустопорожний разговор о горестях Четвёртой. — Можешь идти. Слепой легко поднялся с пола и стоял, наклонив голову к плечу, ощупывая дверной косяк пальцами. Ральф внутренне подобрался, ожидая, что и Слепой, по примеру своих состайников, будет уверять его, что он делает всё не так, но Бледный вышел молча, тихонечко прикрыв дверь. Ральф мог игнорировать всех, но бывать в Могильнике был обязан по долгу службы. Он не навещал Птицу, хотя и чувствовал прямо физическую тягу свернуть от поста направо в небольшой коридорчик, облицованный бело-голубой плиткой, и зайти в одиночную палату в самом конце. Аппендикс, так они называли этот тупичок. Так же называли его и Пауки, переняв это название у детей Дома.       — Зайди к нему, — осунувшийся после ночного дежурства Янус пил очередной кофе за захламленным бумагами столом.       — Он попросил? — Ральф опять почувствовал необъяснимую злость. Зачем? Он ничем не может помочь, никому, а особенно Стервятнику, если тот верит, что виноват перед братом и решил положить свою жизнь на алтарь смерти Макса. Пусть так.       — Ему хуже? Предлагаешь посидеть у кровати умирающего?       — Я тебя прошу, — Янус смотрел на донце кружки, как будто пытался прочесть предсказание в потёках кофейной гущи.       — Ему стало получше, — Янус не поднимал глаз, казалось, обращаясь к загадочным кофейным письменам. — Он вымылся, стал есть, разговаривать с персоналом — и не говори, что тебе всё равно!

А тебе ещё осталось ждать Ровно столько, сколько мне летать…