Нежность

Ральф сидел в дальнем углу за столиком, застеленном липкой клеёнкой, и пил самое дорогое пиво, что было в этой рыгаловке, где ему назначил встречу Рыжий. Студенческое кафе с дешевыми капустными пирожками и обветренным свекольным салатом — роскошь, доступная не каждому, плюс пиво, списанное с ближайшего пивзавода, как брак или просрочка. В помещении было тесно, душно, накурено, орала музыка, под которую молодежь дёргалась, смеялась и даже умудрялась разговаривать. Несколько раз к нему пытались подсесть, но, подойдя ближе, быстро отваливали прочь. Чем дольше Ральф сидел, тем больше злился на растяпу Рыжего, который опаздывал уже минут на сорок.       — Так и подумал, что вы сюда сядете, — на стул брякнулся высокий парень с длинным хвостом медных волос, в котором Ральф с удивлением опознал вожака Крыс. Рыжий выставил на стол две кружки с пивом и первую осушил сразу наполовину. А Ральф смотрел на него и никак не мог взять в толк, что не так. Рыжий чем-то отличался от Сфинкса и Слепого, но в чём было это неуловимое различие — он понять не мог.       — Просто я всегда знал, что останусь, — со вздохом сказал Рыжий, прихлебывая пиво. — А они хотели уйти. Потому я и выгляжу старше. И вот тогда он понял, что его смущало: Сфинкс и Слепой были такими, какими он их помнил на момент ухода из Дома, а Рыжий был другой. Он выглядел на свои двадцать один, в нём Ральф не чувствовал этот призрачный душок Серого Дома, этот отпечаток, который носили в себе остальные. Просто яркий парень с татуировками на лице и претензией на эпатаж.       — Расскажи мне, что было после моего увольнения, — попросил Ральф. — И давай уйдём отсюда. Рыжий в три глотка допил оставшееся пиво, и они вышли в сырой вечерний воздух.       — Разве Сфинкс не рассказал? —переспросил Рыжий, сутулясь в кургузой курточке, которая ему была явно мала. — Дерьмово было, вы как будто, уходя, забрали порядок из Дома.       — А у вас был порядок? — усмехнулся Ральф.       — Оказывается, был, после вас всё развалилось. Не знаю, чего Четвёртая так вцепилась в Лорда, мы с ним особо не дружили, но когда Стервятник им рассказал, Табаки просто с катушек слетел. С ним поговорить-то нормально стало нельзя, он всё грезил лилиями и драконами, доставал Акулу. Его даже в Клетку засадили на несколько дней, успокоиться.       — Я это знаю, — Ральф поторопил рассказчика. — Что стало со Стервятником?       — Пока Табаки сидел в изоляторе, он додумался до того, что вы бы обязательно вернули Лорда, если бы не уволились. А уволились вы потому, что наша Большая Птица не смог уговорить вас остаться, был недостаточно красноречив и убедителен, проявил постыдную слабость и нежность к вашим желаниям и чувствам, наплевав на нужды коллектива. Или наоборот, напугал вас своими извращенными страстями. Рыжий говорил напористо и зло, и как-то очень правильно, гладко, как будто давал интервью или повторял чьи-то слова. Ральф, слушая эту речь, которая вырывалась в воздух призрачным паром, подумал, что, наверное, Рыжий не единожды проговаривал это про себя, что-то объясняя и доказывая невидимому оппоненту, а теперь просто выплескивал наболевшее.       — Ну, а дальше у Гнезда началась весёлая жизнь. Хотите спросить, что делал я? —предвосхитил вопрос Рыжий.— Выживал. У меня в стае образовалось сразу трое кандидатов на пост вожака, и до других мне особо дела не было. Я ж говорю, вы ушли — и порядка не стало, остальные воспитатели на этаже только утром показывались, а наш Шериф трезвым был исключительно по понедельникам.       — Вы у Крёстной были? — они остановились у ларька, Рыжий купил сигарет и ещё пива. — Она вам рассказала про опеку?       — Она опекун Стервятника, — Ральф тоже купил себе банку светлого, чтобы перебить мерзкий кислый привкус во рту после того пойла, что пил в кафе.       — Это Стервятник её опекун, — фыркнул Рыжий вместе с вскрываемой банкой. — А теперь спросите, как так вышло.       — Сфинкс сказал, что ты отведешь меня к нему, — Ральф никогда не велся на провокации. — И ещё, объясни мне, Рыжий, чего Слепой от меня хочет? Рыжий стоял, качаясь на пятках, и морщился при каждом порыве ветра, было видно, что ему холодно, но он всё равно упрямо пил ледяное пиво, будто продолжая доказывать всем Паукам на свете свою жизнестойкость вопреки всему.       — Мертвец с тобой, в общине? — сам не ожидая от себя, спросил Ральф.       — Нет, он не со мной, — оскалился Рыжий. — Он как раз с Птицей зависает. Рыжий развернулся и быстро пошёл в обратную сторону, по дороге бормоча себе под нос про ту сторону Дома, про то, что это просто так не объяснить, а надо поверить, что время зациклено в круги, и постоянно повторяется одно и тоже, если только не случится мусоринка-случайность, обстоятельство-камешек, который изменит направленность, пересечет основной круг, меняя события, создаст помехи, рябь на основном направлении круга. Ральф, постоянно нагоняя Рыжего и отставая на несколько шагов, напряженно вслушиваясь в обрывки фраз, что долетали до него, не успевал следить, куда они идут и поворачивают. Он ничего не понимал.       — Стой! — он схватил Рыжего за локоть и развернул лицом к себе. — Что за круги? Причем здесь Табаки, Слепой и все остальные? Зачем нужен я? Ты можешь объяснить по-человечески, мы уже не в Доме?! Дома нет! Рыжий сморщился, как будто съел что-то невыносимо кислое, он стоял, глядя себе под ноги, и Ральф просто физически ощутил, как в очередной раз перед ним начинаются эти внутренние торги: сказать-не сказать.       — Дом есть и будет, Ральф, даже если его нельзя увидеть и потрогать, и Табаки где-то есть, но его никто не может найти, даже Слепой, потому что не может выйти на Изнанку. Может быть, Шакал где-то здесь, живёт в вонючей комнатушке, но никто не знает, как искать. Никаких подсказок нет, потому что мы обидели Дом, мы загнали в угол того, кого он считал своим.       — Рыжий, я тебе сейчас палец сломаю или нос, — на полном серьёзе предупредил Ральф, у него виски начинало ломить, когда он слышал всю эту чепуху. — Что значит другой круг?       — Другой круг — это всё то же самое, но и по-другому одновременно, понимаете? Это те же стаи, но не Крысы, а Грызуны, это наш Леопард не умер, но и не стал вожаком, это бассейн работает, а кинозал закрыт. Я не знаю, как объяснить, просто поверьте, что такое возможно. Но что-то всегда останется неизменным, в любом из повторов.       — Например?       — Наружность, страх Могильника, — Рыжий пожал плечами, будто сам был не уверен в том, что говорил. — Клетка в синий цветочек, смерть Лося. Желание врезать Рыжему промеж глаз только усиливалось.       — Они считают, что, когда вы уволились, это сбило основной круг, события пошли не так, и потом вся эта травля Птиц… и теперь, короче, надо, чтобы вы как-то … ну блять, я не знаю, что-то сделали со Стервятником, и что-то изменится, появится шанс, другой вариант развития событий, вдруг? Может, вам до кучи надо и к Лорду съездить и убедить, что в Доме были его самые золотые деньки. Рыжий отвернулся, чтобы прикурить, защищая язычок пламени от ветра ладонью, и в этом пляшущем кратком свете он показался Ральфу невозможно постаревшим и усталым, выцветшим. Они опять куда-то шли, сворачивали в тёмные подворотни, проходили арки и дворы-колодцы, воняющие мочой и помойкой. Несколько раз от шершавых стен отлеплялись смутные тени, но в итоге к ним так никто и не подошел. Наконец Рыжий свернул в очередную подворотню, открыл скрипучую дверь, и они стали подниматься по крутой лестнице с подслеповатым светом одинокой лампочки. Это оказалась бильярдная. Зелёные столы, освещенные низко висящими лампами, приглушенный гул голосов, сухой треск шаров и скрип натираемых мелом киев, мурлыкающий блюз, бар, сверкающий огнями в глубине, как пиратский сундук с сокровищами. Рыжий сразу направился к стойке, походя здороваясь с кем-то из игроков, кивая и улыбаясь.       — Здорово, народ, — Рыжий вспрыгнул на высокий стул. — Рекс сегодня играет?       — Твой дружок сегодня летает, — недовольно буркнул толстый бармен, натирая стакан. — И такими темпами скоро мы послушаем Шопена, если его родня раскошелится на оркестр.       — Это вряд ли, — заржал Рыжий, моментально преображаясь в привычную Ральфу помойную крысу, серую и наглую.       — Я провожу, — Ральфа тронул за руку худой нескладный парень, и он опять доверчиво пошел какими-то переходами и лестницами за странным проводником, который всё оглядывался на него через плечо.       — Вы меня не узнаёте? — спросил парень, остановившись у грязной двери без ручки. Ральф присмотрелся: светло-голубые навыкате глаза, длинный нос, толстые мясистые губы, скошенный подбородок. Паренёк был похож на снулую рыбину, медленно умирающую без воды.       — Я Гупи, — тихо сказал он и открыл дверь, сильно толкнув её. — Там у окна, идите. Комната была завалена матрасами. Некоторые были свёрнуты в рулоны и лежали, как гигантские улитки, окаменевшие на суше, другие грязными прямоугольниками валялись тут и там, у стены кто-то спал, повернувшись спиной, и была видна только макушка взъерошенных волос. Ральф пару раз споткнулся и чуть не упал, обходя эти следы примитивного ночлега, или ночлежки для бомжей, потому что выглядело это именно так. И пахло тоже: нестиранной одеждой, потом, дымом, въевшимся в каждую щель и пору, канализацией, блевотиной, мочой и спермой. Он был внутренне готов к чему-то такому, и поэтому не очень-то удивился, увидев изможденного Стервятника, сидящего на стуле у окна. На Птице были только рваные на коленях джинсы, волосы безжизненными прядями свисали со спины, доставая почти до поясницы.       — Здравствуй, Рекс, — Ральф постарался, чтобы его голос прозвучал обычно, буднично, чтобы в нем не сквозила жалость или ужас от того, что он видел: худое, будто обколотое резцом, лицо, синяки от инъекций на руках, расплывчатое пятно татуировки на груди, кожа с восковым оттенком клиента морга.       — Опять ты, — пробормотал Стервятник и вяло, неуверенно помахал перед лицом, будто разгоняя дым. — Почему каждый раз ты? Я жду брата, а являешься ты, Чёрный Ральф, и жжёшь меня своими глазами. Перед тобой я ни в чем не виноват, нет-нет. Стервятник стеклянным взором смотрел сквозь него и, казалось, не дышал. Время от времени он вздрагивал и начинал скрести себя ногтями, оставляя красные полосы на теле.       — Прекрати смотреть на меня, — сиплым голосом выкрикнул Стервятник. — Дай мне тебя забыть! Такое Ральф видел неоднократно, только в Доме наркотиком могли стать совершенно безобидные вещи, изменённые аурой места, а тут уже был наркоманский приход в чистом виде.       — Ты чего, Птица, кончай перья рвать, — откуда-то возник полуголый взъерошенный парень, схватил Стервятника за плечи и сильно встряхнул. — Пошли погуляем что ли, проветримся.       — Опять он пришёл, Мертвец, но я же не мог, ты же знаешь? Стервятник опять погрузился в свои видения, а тот, кто оказался Мертвецом, вытащил из угла комок одежды и буквально всунул его в руки Ральфу.       — Забирайте его отсюда, пока он окончательно не съехал.       — Что он колет? — Ральф не мог глаз отвести от этой белокожей сутулой фигурки у окна; казалось, что если сейчас выйдет луна, то свет пройдет сквозь Стервятника насквозь, на преломляясь, как через призрака.       — Пока ещё не колет, это следы капельниц, ему врач назначил, — Мертвец, вытащил футболку и стал надевать её на Стервятника, всовывая безвольные руки в рукава. — Но ещё немного — и его посадят на иглу, предварительно попользовав во все дырки, играет он всё хуже.       — Играет? — Ральф наконец-то отмер и стал помогать Мертвецу, натягивая носки, он почувствовал, что кожа у Стервятника холодная и сухая. — Покер, блэк-джек, преферанс, — перечислял Мертвец, бесцеремонно дёргая и поворачивая безучастного Стервятника. — Он — подсадная уточка к денежным новичкам, разводила для мужиков, любящих пощупать за жопу парней с накрашенными глазами и сережками в ушах. Только последний месяц он в минусе, а того, что ему дает бабка, только-только на жратву хватает, даже при условии, что он ничего и не ест.       — Сколько он должен? Мертвец назвал сумму, и Ральф подумал, что это не критично, но для такого, как Стервятник, деньги, конечно, космические. Ральф ждал, пока Мертвец, мечась по комнате, скидывал в пакет вещи Большой Птицы, и думал, а надо ли ему все это? Вот сейчас он увезет полуживого Стервятника к себе, а что потом? Как он будет ходить на работу? Что он с ним будет делать, что скажет, чем объяснит свои действия? Он уже принял тогда решение не вмешиваться, а теперь опять нарушает его. Мертвец как будто услышал его сомнения, замер с тростью в руке.       — Где искать Табаки? — Ральф задал вопрос, забирая вычурную палку, покрытую темным лаком. Мертвец натянул куртку и разбитые ботинки, подхватил Стервятника под руку, помогая Ральфу поднять его.       — Не знаю, займитесь лучше им, — Мертвец сильно тряхнул Стервятника, заставляя идти быстрее. — Не ищите Шакала, он найдет вас сам, если захочет, всё остальное бесполезно. Мертвец вывел их через боковую дверь на задний двор, заставленный мусорными баками, протащил по закоулкам — и неожиданно они вышли на хорошо освещённую улицу там, где Ральф совсем не ожидал оказаться.       — Удачи, Ральф, — Мертвец кивнул в сторону стоянки такси и протянул ему руку. — Если у вас есть деньги, отдайте потом Рыжему, а если нет, то мы справимся как-нибудь.       — Ты тоже хочешь вернуться? Уйти на новый круг?       — Вот он хочет, чтобы его брат был живой и здоровый, Слепой — вернуть расположение Дома, Сфинкс не может решить, хочет он сбагрить больного Слепого и учиться дальше или вернуться обратно, Рыжий — заниматься общиной и своими детьми, и чтобы его не дергали все наши вынужденные выпускники, попавшие в страшную Наружность и пожираемые ею. Не верю я, Ральф, что сейчас вдруг прозвенит звонок на завтрак, и мы все очнемся в Доме только потому, что Табаки достанет нам пригоршню шестерёнок. Что-то сломалось в тот год. Ральф взглянул на Стервятника. Тот стоял, опустив голову, и вроде бы был безучастен, но Ральфу показалось, что он уже вышел из своего состояния наваждений и теперь вполне отдает себе отчет в происходящем. Мертвец попросил сигарет, и Ральф отдал всю пачку и все деньги, что у него были при себе. Средств на такси не осталось, но до дома было недалеко — минут тридцать неспешным шагом, а если срезать через стадион, так и вообще рядом. Ральф слегка сжал ладонь Стервятника и потянул за собой. Они перешли дорогу и опять шли боковыми улицами с редкими прохожими, которые, к счастью, не особо приглядывались к ним. Ральф испытывал неловкость и стыд, и злился сам на себя из-за этого. Он косился в витрины на отражение, которое мелькало в них, когда они проходили мимо: мрачный здоровый мужик в хорошей теплой куртке и бесполое нечто в ужасной старушечьей кофте и дурацких сапогах на каблуках, которые звякали и брякали, как будто к ним ещё и шпоры приделаны. Он выглядел как полуночный маньяк — любитель юных асексуальных натур, снявший беднягу за ужин или в оплату дозы. Ральф подумал о том, что если им сейчас попадется полицейский патруль, то ночь они проведут в участке, придумывая более-менее убедительное объяснение своего знакомства и променада. Есть ли у Стервятника документы и где они? Втолкнув Стервятника в квартиру, Ральф швырнул пакет с вонючим барахлом в угол, подумав, что завтра он посмотрит, что там, и выкинет весь ненужный хлам. Он все никак не мог решиться отпустить руку Большой Птицы и, забывшись, иногда сжимал пальцы слишком сильно, наверняка делая больно, но Стервятник молчал. Ральф завел Стервятника в комнату, усадил в кресло и теперь стоял, глядя в светлую макушку.       — Сначала вы дружите, затем воюете, потом убиваете друг друга и нас. Выпиваете все силы, влезаете под кожу, забирая всё личное, вынуждая уйти, а сами пишите на стенах, придумав заклинание из букв. Стервятник только сильнее горбился, заползая вглубь кресла, ужаленный словами.       —… каким-то образом все это доморощенное шаманство срабатывает, приходя кошмарами во снах. А потом, когда вы осознаете, что чужую волю не так просто подмять под себя, кто-то очень умный придумывает ублюдочную любовь, чтобы влезть в душу и изгадить всё и там, безошибочно учуяв слабину. Две дорожки света от фар мазнули по стене и замерли на потолке, высветив клок паутины. Хлопнула подъездная дверь, свет дернулся и поплыл назад, освещая дверцу серванта, газетный лист, ленивым языком свисавший с телевизора, пепельницу, кружку, тарелку с засохшим яблочным огрызком, дешёвую ручку и исчерканные закорючками и квадратами листы — неуютное жилье одинокого мужчины. На прощанье острый луч задел сидящего в кресле Стервятника, и Ральф увидел, что тот улыбается. Бледное подобие себя того, домовского, не хищный оскал голодного падальщика, а жалкая усмешка бродяжки.       — Чай будешь? Ральф стоял минут пять, упрямо ожидая хоть какой-нибудь реакции, ответа, чтобы убедиться, что Стервятник понимает, что происходит и где он находится. Он дождался слабого, чуть заметного кивка и ушел на кухню. Когда он вернулся, неся две кружки со сладким крепким чаем, Стервятник спал, свернувшись в угловатый комок. Ральф поставил кружки, стянул с себя куртку, которую так и не снял, накрыл ей исхудавшую Птицу, которую только издеваясь можно было теперь назвать Большой, и сел на пол напротив кресла. «Будьте вы прокляты, — с тоской подумал Ральф, глядя в водоворот чаинок на дне чашки. — Вы опять тянете меня туда, ломаете всех и вся под собственное «хочу», наплевав на любое «невозможно».