Нежность

Лето догнало их на следующий день после возвращения с моря. И нудный вечерний дождик на утро сменился жарким солнцем. Рекс выглянул во двор — никого. После обеда серодомный люд расползался по прохладным закуткам и дремал, утомлённый и отвыкший от уроков и занятий, воплощая воспитательскую мечту о тихом часе. Проволочный крючок, сооружённый из вешалки, Рекс прятал за батареей на первом этаже. Он всё ещё не терял надежды, вернее старался занять себя делом. Пусть бесполезным и безнадёжным, но делом. Были ли слухи, что Стервятник ищет клад? Может и были, он не вникал и не интересовался. А на вопросы брата не отвечал, делая вид, что не слышит.       — Ужасные денёчки, — пропищал Шакал Табаки, когда Рекс завернул в закуток, где сходились углом женский и мужской корпуса. Каким образом здесь оказался ушастый колясник четвёртой, когда минутой ранее тут не было ни души?       — Раньше ты был вежливее, — подначил Табаки, занятый изготовлением панамки из листьев лопуха.       — И небо было голубее, — выцедил сквозь зубы Стервятник, не удержавшись.       — Ни дождинки. Великая сушь, — бубнил Табаки, наблюдая, как вожак Птиц, прочёсывает кустарным тралом пески и выуживает пивные пробки, бутылочные осколки, обрывки проволоки и прочий хлам — культурный слой и напластование веков. — А он всё ищет и бродит — ходит, беспокойный. Зачем, к чему? Когда они все научатся ценить, что имеют? Быть счастливыми здесь и сейчас с тем, что есть. Сначала просят, потом получают, и опять всё не так и всё мало, мало. Почему всем надо что-то ещё, чего нет? А может, никогда и не было. И почему все уверены, что будет по-прежнему? Кто сказал, кто придумал? Будто это так просто или от кого-то зависит! Стервятник молчал и продолжал поиски. С Шакалом Табаки он пытался поговорить сразу, как только осознал себя в теле десятилетнего пацана, проснувшись в одной кровати с братом. Взрослый в теле ребёнка, сохранивший память и ещё ощущавший на плече тяжёлую руку Ральфа. Сказать, он был ужасе — ничего не сказать. Его парализовало, отнялись ноги, он не мог есть, и провел около месяца в Могильнике с трубкой во рту. Безголосый и закованный в жёсткие тиски собственной паники и неверия. Он лежал в кровати и время от времени поднимал руку и смотрел на неё долго и пристально, не моргая, будто ожидая, что вот-вот сейчас тонкая веточка детской ручонки возьмёт и превратиться в нормальную руку взрослого человека. Брат прибегал почти каждый день, залезал на стул и гладил его по голове, молол всякую чушь и читал глупые книжки, запинаясь через слово. Рексу хотелось его ударить, чтобы Макс заткнулся, он не мог слушать высокий ломкий голос и видеть постоянно сопливый нос. Когда он смог встать, первым делом на шатких и подгибающихся ногах, он поволокся к зеркалу в туалет. Боже, какой же он урод! Он расколотил зеркало, заходясь в крике боли и обиды, изранил руки и после наконец-то смог говорить, выплеснувшись в вопле. Первая красная полоска в деле и полгода бесед с психологом. Он научился быть двуличным. Вернувшись из Могильника, он разыскал Табаки, тогда ещё Вонючку, жившего в комнатке отверженных, и не попросил — потребовал вернуть всё назад. Туда, где Макс мёртв и похоронен, где Дом закрыли, а Крёстная оставила ему наследство, и он вместе с Ральфом пьёт кофе утром на веранде. Лопоухий колясник болтался тряпичной куклой в ручонках Рекса и верещал как подстреленный сурок. Вторая плоска, отсидка в Клетке и кличка Бешеный. И вот тогда, сидя в одиночке, сходя с ума от засилья синего цвета в мелкий, противный цветочек, он разрешил себе увидеть очевидное: это не просто чуть-чуть другой, а совершенно иной круг. Круг, где детский этаж переместился со второго на третий, где учебные классы все выходят окнами в Наружность, старшие в отдельном крыле, а Лось ещё не привёл в Дом Слепого, и Кузнечик — мамина детка — живёт под железной пятой Белобрысого. А главное, — Ральфа здесь нет и, похоже, и никогда не было. Был Щепка с причёской от Битлз, был Лось, Старик —директор, те же воспитки у девчонок, какой-то тихий мужичок с кличкой Фрак и всё. Рекс и хотел бы поплакать, но слёз не было, их выжгли страх и отчаяние. Он ещё раз попытался было по-хорошему поговорить с Вонючкой, но тот только завидев его, сразу же старался спрятаться за кем-нибудь. И оставалось смириться и жить, надеясь, что либо он всё забудет, либо каким-то чудом его выбросит обратно в тот день, что снился ему каждую ночь и который он помнил досконально. И в котором ему было честно выстраданные двадцать один. Это было бегство. Поспешное и бестолковое, со всеми вытекающими последствиями. Но Рекс не спорил, безропотно скидав в потрёпанный рюкзак смену белья и запасные джинсы, футболку и свитер на случай холодов. А Ральфу пришлось выдержать пятнадцать минут нелицеприятной беседы с директрисой, сочиняя на ходу объяснение, почему он так внезапно берёт отпуск за свой счёт и когда же планирует вернуться. Если бы он знал! Рекс молчал и только нервно тискал руки до побелевших пальцев, а Ральф гнал, выжимая из старенького авто всё, на что тот был способен в свои преклонные годы. Он надеялся, что расстояние убережет их от инфернальной силы Слепого. В том, что у Бледного есть такая возможность, Ральф не усомнился и на йоту, он даже не стал расспрашивать подробности исчезновения Мертвеца, ему было достаточно слов Сфинкса. Куда ехать, они не знали, просто мчали вперёд без всяческого плана. Город-миллионник или заброшенное сельцо? Где они будут в безопасности? Где Слепой потеряет след и не сможет вынюхать беглецов? — С чего ты решил, что я ему нужен? Вопрос вынес на поверхность то беспокойство, что неоформленным бродило у Ральфа внутри. Да, с чего он решил, что именно Стервятник так уже необходим Слепому? — Может быть, ему нужен ты? Или мы оба? Ральфу совершено чётко вспомнились рассуждения Рыжего про перемещения. Про то, что что-то всегда остаётся неизменным, а остальное видоизменяется, но не так уж и сильно и, сохранивший память, увидит и вспомнит. — Что ты знаешь про круги? — Ого! — Рекс покрутил стекло вниз и высунул руку, ловя пальцами тугой поток воздуха. — Мы и не догадывались о такой осведомлённости нашего воспитателя. — Вы не единственный мой выпуск, — напомнил Ральф. Чесаться Рекс начал к вечеру первого дня. Утром бледные розовые полосы на руках превратились в кровавые дороги расчёсов. Глядя на малиново-красные следы сорванной ногтями кожи на руках Рекса, начинал чесаться и Ральф, и ему потребовались ещё сутки, чтобы понять, что болезнь потерявшихся настигла и его. — Возвращаемся, — сказал Рекс, и Ральф послушался. Зуд не пропал, но сделался вроде как тише при приближении к городу, а может, всё-таки таблетки, выпитые от аллергии, наконец-то начали действовать. Зачем Ральф свернул к Дому? Теперь неважно, но тогда подумалось, что может там, у знакомых стен, всё пройдёт? Ральф припарковался со стороны внутреннего двора в том углу, где у летунов был лаз, а теперь оцинкованный лист строительного забора. Рекс выбрался из машины первым, а Ральф замешкался, закрывая окна. Дырка нашлась быстро, дети Расчёсок не могли упустить случая полазать в заброшке — бывшем «доме с уродами». Без людей Дом будто стал ниже, он походил на нищего в той стадии, когда уже даже не просят подаяния, потому что точно знают — не подадут. — Зайдём? — предложил Ральф. Двери и окна первого этажа никто не потрудился заколотить, здание шло под снос. — Не стоит, я просто скажу ему кое-что, — Рекс встал напротив пролома двери, битое стекло хрустело под ногами. — Думаешь, поможет? — спросил Ральф, когда подошёл к нему. — Предпочитаю не думать про это вообще. Возвращаясь к машине, Ральф шёл позади Рекса, будто загораживал его собой от подслеповатых окон Дома. Глупая надежда, ещё глупее было нагнуться и подобрать что-то блеснувшее между камнями в траве. За семь долгих лет они не стали с уже оформившимся из Вонючки в Шакала Табаки друзьями, хотя и пожили одной стаей. И их никогда не оставляли наедине друг с другом. Рекс искал Ральфа и на Изнанке, пусть и здесь остался безвольным Прыгуном, волей случая попадавшим на ту сторону. Находил ли? Судя по всему нет, он не мог вспомнить. Но Макс был жив, бегал на протезе, как на живой ноге, играл в бадминтон с Леопардом и иногда становился на место подающего в волейбольных баталиях. Слепого Лось привёл в Дом по прикидкам Рекса на год позже того круга, и за это время Спортсмен и его подпевалы утратили интерес к колотушкам безрукого малька. И никакого великого переселения народов не было. Просто однажды утром пришёл Щепка и сказал, что у них тесновато и, наугад тыкая пальцем, отселил их в свободную комнату, что не помешало Волку развести там райские кущи. А он надеялся, вопреки всему происходящему, надеялся и верил. Потому что помнил. В ночь выпуска старших, он безропотно сидел в тёмной раздевалке и не встал, чтобы помочь брату стучать и ломится в запертые двери.       — Ну же, Рекс! — Пыхтел у двери Макс. — Неужели тебе не интересно, что там происходит?       — Они дерутся, — он чуть было не брякнул: убивают, но вовремя сдержался, боясь ошибиться. Если Лось останется жив, то больше надежд нет.       — Ясен пень — дерутся! — взвыл Макс, содрав ноготь. — Но кто побеждает? Результаты битвы старших его окрылили, он ждал каждый день, как оловянный солдатик, дежуря на крыльце, а в плохую погоду у двери директора, ожидая что вот-вот Ральф придёт утраиваться на работу. Тщетно. Их воспитателем стал Щепка, оставшись в Доме после резни. Сегодня был урожайный день. Крючок добыл обрывок тряпки, сломанную зажигалку, две резинки для волос, осколок узорчатого блюдца с золотой каёмкой, бисерный браслет, судя по состоянию потерянный совсем недавно, наверное, кем-то из тех, кто прибегал в этот угол плакать. И последним из пепелища — прожжённого круга земли, где поколение за поколением разводило костры — Рекс вытащил ремешок с крысиными черепками.       — О-о-о, — протяжно выдохнул Табаки. — Однако, удача на стороне упорных. Отдашь? Рекс отряхнул находку и протёр черепки от сажи о джинсы. Штука явно была из арсенала старших, ни у кого из нынешних жильцов такой мерзости не водилось. Он примерил, намотав ремешок на руку, — велико, а в качестве ожерелья — вычурно, но ему можно — кличка и характер позволяли.       — Мне нравится самому.       — Зачем тебе? — Табаки подъехал поближе, не сводя заинтересованного взгляда со шнурка. — Может быть, это проклято или приносит несчастье?       — С чего ты взял? — хмыкнул Рекс.       — Старшие баловались такими штуками, знаешь ли.       — Ну так я тут бесконечно счастлив, немного страдания мне не помешает. Табаки, обиженно поджав губы, отъехал к углу и теперь делал вид, что просто сидит и занят своими мыслями, но его липкое пристальное внимание Рекс ощущал на себе, как ползущую по шее гусеницу. Он ещё побродил немного, ковыряя крючком землю, но больше ничего стоящего не попалось. Проходя мимо Табаки, сам не ожидая от себя, он положил ему на колени пакет со всеми находками. Шакал тут же вцепился в подарок, предчувствуя, что даритель может передумать. Рекс и передумал в тот момент, когда увидел ликование на чумазом хитром лице, но забирать обратно не стал. Пускай..       — Где вас всех носит? — Щепка стоял на крыльце, мочаля во рту непременную спичку или зубочистку, за которую и получил кличку.       — Что случилось? — Рекс старался быть вежливым и всегда держать дистанцию. Ударить Щепка мог без предупреждения и видимого повода, просто так, для профилактики.       — Пошли. — Щепка стал быстро подниматься, и Рексу пришлось напрячься, чтобы успевать, колено тут же зажгло и заныло. Этого воспитателя никогда не интересовали их физические ограничения. Некстати вспомнилось, что Ральф тоже не делал скидок на болячки, но совсем по-другому поводу. Дверь в учительскую была гостеприимно открыта, что само по себе удивляло. Эту территорию воспитатели и учителя старались сберегать от любопытства учащихся. Рекс на всякий случай остановился, не рискнув соваться за Щепкой, тем более внутри шёл весьма бурный диалог.       — Не ко мне, не ко мне, — дребезжал старческим козлетоном Гомер. — Вы видели характеристику? Ни за что. Десять месяцев до выпуска, о чём вообще думает директор?! И разве это наш профиль?       — Зайди, — Щепка выглянул в коридор. Рекс вошёл, смотря себе под ноги, чтобы не споткнуться о порог и не нарываться на скандал. Его манера говорить, чёрная одежда и подведённые глаза раздражали всех воспитателей и учителей, равно мужчин и женщин.       — Забирай. — Щепка легонько подтолкнул в спину высокого парня, Рекс плохо видел против яркого света, бьющего из окон. — Объяснишь правила и остальное, постель уже принесли. У Рекса было такое чувство, будто ему дали дубиной по голове или кирпичом. Он молча пялился на стоящего перед ним человека и не мог даже кивнуть или возразить — сделать хоть что-нибудь! Это был Ральф. Тот Ральф, которого он никогда не знал, потому что увидел его в доме когда-тому было уже за тридцать или около того. Парень с длинной чёлкой густых волос, что постоянно свешивалась ему на один глаз, и он морщился, отбрасывая её назад. Тёмные глаза, хмуро смотрящие из-под бровей, и рука с тремя пальцами, которой он на показ держал лямку рюкзака.       — Идите, — Щепка махнул рукой, выгоняя их. Рекс вышел в коридор на деревянных ногах, даже боль в колене удивлённо притихла. Он не помнил. Этот парень-подросток ничего не помнил, ни тени узнавания не мелькнуло в его глазах при встрече. Но всё же, на всякий случай, Рекс спросил:       — Как там мои розы?       — Чего?       — Шакал — сука! — пробормотал Рекс. Отдарился, значит. Шедший навстречу Лэри, споткнулся и застыл с открытым ртом, и на его лице была такая напряжённая работа мысли, что при других обстоятельствах Рекс бы непременно остановился, чтобы доглядеть окончание умственных метаморфоз до конца.       — Новенький, что ли? — разродился им в спину глава логов. — Очуметь! Стук подкованных сапог — новостная лента поскакала в эфир. До спальни без свидетелей они дойти не успеют, значит, надо сейчас.       — Слушай сюда, — Рекс глубоко вздохнул и на мгновение зажмурился, вдруг морок спадёт? — Меня зовут Стервятник — я вожак Птиц, а ты теперь в моей стае и должен получить кличку.       — Соловей? — парень смотрел на него без неприязни и без недоумения от озвученной информации.       — Ты будешь Чёрный Ральф, а я твой крёстный, понял?       — Мне не нравится это прозвище.       — Кличка, — поправил Рекс и улыбнулся во все оставшиеся двадцать девять. — Иногда тебя буду звать Р Первый, привыкай. Снизу слышался шум — это взбудораженный новостью люд ломился по лестнице, чтобы посмотреть, кого это могли взять в Дом в выпускной год в старшую группу? Шакал Табаки выкатился из лифта, опередив всех страждущих.       — О-о, какие люди! — ликование в голосе и невиннейшие глаза ребёнка, провернувшего отличную шалость, пока ещё не разоблачённую взрослыми.       — Это такая ответственность, Стервятник, такая ответственность! Рекс молча закрыл дверь перед всеми любопытными, пропустив Ральфа вперёд. Надо будет зайти вечером к соседям, принести текилы и шоколад, поблагодарить. И это не только ответственность, это ещё и шанс, которого у него там никогда просто не было и быть не могло. От острого приступа накатившей нежности защипало в носу. Он научится, он полюбит такого Ральфа, он покажет ему всё-всё-всё что есть Дом, а когда придёт время без страха шагнёт с ним в Наружность, если он захочет. Потому что там, за тысячи и сотни оборотов золотистого колёсика с крохотными зубчиками-крючками, путающими реальность, тот Ральф научил его не бояться и жить, что бы ни случилось.