Боль охотника

Ночь, как всегда, внезапно и неотвратимо обрушилась на город. Дома утопают в мрачной черноте, а редкие фонари только подчеркивают темноту неосвещенных мест. Чертов снег всё идёт, без устали стучит в окно этими маленькими замёрзшими белыми каплями, прилетающими из ниоткуда; обычно Юлю это успокаивает. Сейчас же только трясет, будто она сидит снаружи на этом снегу в том проклятом купальнике и гадких колготках. Но нет, она дома, и всё, казалось бы, закончилось, но девушка отлично знает, что это отнюдь не так. Завтра будет настоящий бюрократический ад. Бесчисленное количество бумажек: показаний, протоколов. Допросы, осмотры, освидетельствования, и каждый раз ей придётся снова видеть ту девушку с большими испуганными глазами, которые майор видит каждый раз, когда закрывает свои. Девушку, которую она чуть было не убила. Это страшно и мерзко, словно она сама себе плюнула в душу, и от этого теперь не отмыться. Как эта победная татуировка, которую она сегодня почти получила. Даже мысли о победе вызывают сейчас отвращение. Юля снова вздрогнула. Она сидит на кровати, укутанная в одеяло и два пледа, отчаянно мёрзнет и совсем не чувствует вкус любимого успокаивающего травяного чая с мёдом, вложенного ей в руки уже с полчаса назад. Мужчина сидит рядом с ней и, понимая, как она себя чувствует, молча обнимает, не пытаясь ни о чём расспрашивать. Знает, что, когда сможет, она сама ему всё выложит. Конечно, она заранее рассказала ему о своём задании. Это был их давний уговор — если уж приходится влипать не вместе, хотя бы сообщить другому краткие детали. Только то, что можно, и иногда чуть больше. Она благодарна ему за тишину. Знает, что нужно вытолкнуть из себя это, поделиться, и с кем ещё, если не с ним, но оттягивает этот момент, как только может. Соколову преследует иррациональное чувство, что всё произошедшее станет реальным, как только она об этом расскажет. Она хочет отложить это грязное осознание, но понимает, что, если хочет это пережить, с этим страхом пора распрощаться, и чем скорее, тем лучше.  — Вообще не помню ничего после того, как воткнула нож в пол, — решившись, начинает она. — Я задыхалась, кажется. Очнулась только когда порезы стали обрабатывать, увидела рядом её, — Юля резко вдохнула и испуганно продолжила. — Я не знаю, что бы было, если бы не Николай Петрович. Я пыталась только защищаться, но она всё нападала и нападала, и в какой-то момент я просто перестала чувствовать себя. Ничего не слышала и не видела, только нож в её руках и ток крови в ушах. Время словно замедлилось, растянулось. Она порежет меня, я её. У меня раны по всему телу, а я этого не чувствую, только смотрю, что у неё ран уже немало. Она попытается повалить меня на пол, я отвечу даже с большей силой, — едва начав говорить, она знает, что не остановится, пока не закончит. Оно и к лучшему, ведь второй раз она начать уже не сможет. — Грань между защитой и нападением оказалась слишком тонкой. И я уже сижу на ней, сжимаю нож и пытаюсь преодолеть её сопротивление. С ножом в руках! Будто я и правда хотела победить. А потом — эти огромные испуганные глаза прямо передо мной, я всё ещё их вижу, будто сама ещё там, и она пытается не дать мне её убить. Я же сотрудник ФЭС, оперативник, майор полиции, должна защищать людей, а не убивать. Я могла её убить, понимаешь? Кто я после этого?  — Ты хотела выжить и не хотела, чтобы тебе на шею снова повесили электрический ошейник. Это нормально. У тебя не было выбора. Это просто значит, что ты — человек.  — Я могла её оглушить, вырубить, обездвижить, — Юля будто и не слышала его слов вовсе, — всё, что угодно могла, но выбрала слизнуть кровь с собственной руки, и этот металлический вкус будто опьянил и разозлил меня ещё больше, всё словно покрылось маревом. Мне оставалось только поднять этот дурацкий нож и, — в этот момент девушка неожиданно затряслась сильнее, начав смеяться и судорожно вдыхать, будто всего воздуха в комнате ей было мало. — Боже, а какие нелепые нам скинули ножи, ты бы видел, словно с кухни какой старой стащили, да у меня же тут, дома, такой же нож есть, представляешь? Костя обнял девушку крепче, будто колебался с минуту, но потом вдохнул и уверенно сказал:  — Уже нету. Эта короткая фраза каким-то волшебным образом остановила зарождающуюся истерику.  — Что? — её взгляд оставался пронзительным даже когда сама Соколова пребывала в плену чёрной меланхолии.  — Ваня, когда улики рассматривал, вспомнил, что у тебя такой же нож есть. Они с Петровичем посовещались, потом позвонили мне и, в общем, нет у тебя больше этого ножа, Юль. Я тебе новый купил, заодно и старые наточил, пока тебя ждал, — Лисицын говорил спокойно, но в то же время словно избегал смотреть девушке в глаза. — Можешь ругаться, что я за тебя решаю, если хочешь, но...  — Нет, не буду, — тихо и грустно произносит она. — Спасибо вам. Не понимала что делать с этим ножом, а мысли о нём не хотели меня отпускать. И избавляться от него жалко было, но не уверена, что бы со мной случилось, если бы я сейчас этот нож увидела. Я пуста, мне даже не хочется ругаться. Юля тяжело опустила голову на плечо майору и слабо улыбнулась уголком губ, почувствовав лёгкое касание губ на макушке. Рядом с ним ей всегда теплее. Вот только в этот раз даже это ей может не помочь. Как она может сидеть рядом с ним, когда, смотря на свои забинтованные чистые руки, видит их в чужой крови? Когда каждый раз сжимая кулак, снова чувствует сопротивление чужого тела? Когда помнит, как поверженный противник, даже не противник, а уже жертва отчаянно бьётся под ней, а это ослабевающее сопротивление только раззадоривает её ещё больше?  — Юля, ты спасла ей жизнь! — его голос звучит успокаивающе, но девушка с трудом подавляет желание отодвинуться от майора. Соколова знает, что он её понимает, но не может перестать чувствовать себя недостаточно чистой для его объятий, нежные прикосновения лишь обжигают сейчас. — Мы оба знаем, что если бы ты хотела её убить, ты бы это сразу сделала. И ни нож в руке, ни все её навыки восточных единоборств тебе бы не помешали. Ты защищалась сколько могла, это вообще чудо, что ты так долго сопротивлялась адреналину и ярости сражения! А потом смогла затормозить и остановиться лишь с окрика Петровича. Вся контора это знает. Мысленно она это всё осознаёт, конечно. Только сердце пока отказывается принять это за правду. Новая мысль неожиданно заставила взглянуть на завтрашний день по-другому.  — Наверное, это хорошо, что с той девушкой видеться придётся. Это поможет мне никогда не забыть, как я чуть не стала убийцей. Как легко меня можно сломать, — отвращение к себе звучало в каждом слове. Юля не могла и не хотела его скрывать. Это липкое чувство, кажется, теперь с ней надолго. Пока она сама не сможет себя простить. А до тех пор ей придется просто научиться жить с этим. Юля надеется, что у неё это получится. Костя же это точно знает.