Порог

      К этому мгновению, пробежавшемуся по коже единой волной, вспененной громогласным «Ура!» они шли, кажется, всю свою сознательную жизнь. Лет через десять кто-то из них, повзрослевших, обязательно вспомнит-пошутит, что этот доисторический, счастливый рёв практически развалил выстроенные не одно десятилетия назад стены, где учились еще их родители. Но до ностальгических воспоминаний пока нескоро. Сейчас выпускники старшей школы, кто еще в строгих, темных мантиях и шапочках с кисточками, кто уже демонстрирующие одноклассникам тщательно подобранные платья и костюмы, с истинно детским восторгом выбрасывали на школьный двор все материальное, потертое, надоевшее и ненужное, еще совсем недавно сопровождающее в ежедневном труде в качестве учеников. Серое и скучное полотно асфальта в мгновение ока расцвело красками: все равно что олимпийские чемпионы-тяжелоатлеты, соревнующиеся в силе и быстроте, школьники метали стопки конспектов, книги, погрызенные карандаши и ручки, ластики и пеналы. Настоящий фейерверк, часть которого при должной сноровке и странном желании можно поймать и потрогать.       У Мо Гуань Шаня искры закончились достаточно быстро. Если уж начистоту: немногие из преподавательского состава и своих же одноклассников верили, что у местной головной боли в лице постоянно попадающего в истории рыжего хулигана сомнительных социальных и моральных качеств хватит удачи, чтобы дойти до этого дня вместе со всеми. Немногочисленные канцелярские свидетельства пребывания Рыжика в старшей школе мгновенно затерялись в общем пестром потоке. Мо ощутил острую необходимость сделать то же самое – засунул руки в карманы брюк и почти успел развернуться, за секунду «до» предугадывая, что не получится. - Малыш Мо, куда так быстро? – знакомая тяжесть чужой руки проворной змейкой юркнула по левому плечу, пленяя все же не так сильно, как чуть ли не касающийся завитка уха мягкий, насмешливый голос – к выпуску Рыжик умудрился сравняться в росте с главной школьной звездой. Гуань Шань негромко шикнул и дернул головой, смахивая чужое без-совсем-малого-прикосновение. - Неужели со всем уже распрощался? Мо нащупал в одном из карманов пачку сигарет, хорошо если на треть заполненную, и мягкий, потрепанный, сложенный вчетверо клочок бумаги. - А ты чё отвлекаешься? Отдал барахло дерущимся за него поклонницам-фетишисткам? - Как грубо, - Гуань Шаню не нужен был зрительный контакт – да еще чего – чтобы уловить, как Хэ Тянь кривится сквозь улыбку. – Именно поэтому с противоположным полом у тебя… такие проблемы, - под ребра локтем со всей дури ему прилетело еще на выделенном издевательской интонацией «противоположном поле». Хэ Тянь закончил фразу исключительно на натренированной годами стальной инерции. Заминки, впрочем, хватило для молниеносного маневра по освобождению, отточенного Мо Гуань Шанем за то же время, неизменно заканчивающегося вытянутым под чужой нос средним пальцем. Если бы не это, расстояния, стиснутого и без того большим количеством ничего не замечающих в своем веселье выпускников, было бы непозволительно мало. Ну и где эти толпы отмороженных преследовательниц, восхищающиеся тем, как их обожаемый идол дышит и смотрит в небо все равно что русский поэт-классик, когда они так нужны, чтобы перетянуть его внимание? Одной отвлеченной мысли Мо хватило, чтобы Хэ Тянь крепко обхватил маячившее перед лицом чужое запястье и поддался вперед, оставляя на выступающей косточке вытянутого пальца поцелуй столь быстрый и легкий, что сам Гуань Шань, казалось, не смог бы заметить. – Встретимся в полночь, принцесса, когда будешь готова потерять… самое дорогое, - Хэ Тянь действительно предусмотрителен: не сдержи он руку Мо, пострадали бы не только ребра, а улыбку все-таки хотелось сохранить в идеальном состоянии. Или по крайней мере зубы – все. - Извращенец ебанный, пусти меня.       Только ему одному известным способом Хэ Тянь всегда улавливал в голосе Мо интонации, красноречиво кричащие о том, что сейчас лучше отпустить.       Гуань Шань перекинул через плечо пиджак, на ходу выуживая из его кармана зажигалку и огибая частицы взбудораженного броуновского движения в виде бывших одноклассников, но против одной, самой звезданутой на всю макушку, не устоял. Еще там, на верхнем этаже, боковым зрением Мо вылавливал Цзяня И дважды: тот, выбросив на школьный двор внушительную кипу всякой всячины исчезал на несколько минут, чтобы вернуться с такой же, если не большей. Либо один из лучших учеников школы реально оправдывает свой статус, либо он просто в жопу ужаленный радиоактивными тараканами из своей головы, что, как понял Гуань Шань за время их знакомства, не так уж далеко от истины. - Ты куда? - Покурить. - Как, опять? – Цзянь И в притворном ужасе ахнул, но, столкнувшись с сощуренным, не вдохновленном торжеством взглядом, резко выключил театр одного актера, выдержал подернутую вуалью серьезности паузу и кивнул, косо глянув Мо через плечо. - Только не пропадай, Рыжик, ладно? – дождавшись кивка, Цзянь И улыбнулся и, рискуя уронить очередную стопку конспектов, вытянул руку, чтобы коснуться плеча Мо, а после обогнул друга и исчез в толпе счастливых выпускников еще быстрее, чем появился.       Цзянь И всегда слишком хорошо все понимал, но скорее всего до последнего надеялся, что Гуань Шань передумает. Как надеялся Чженси. Как надеялась мама, получившая сразу же в руки аттестат сына и уже где-то на полпути идущая к дому. Но Мо, типичному отщепенцу, от всей души плевавшему на школьную жизнь, социальную полезность и учебу как таковую, делать на этом празднике какой-то чужой, как будто и не его жизни было нечего. Когда и с какой щедрости таким, как Гуань Шань, судьба маячила удачными перспективами за порогом выпуска.       Трех оставшихся сигарет и привычного, давно не обновляемого плейлиста должно было хватит ровно на путь до дома. Наушники еще минут пятнадцать назад стали простым безмолвным аксессуаром, создающим Мо образ обыкновенного – ну, почти, если не считать строго-торжественного костюма – погруженного в музыку недовольного подростка, фыркающего на опустевшую пачку сигарет. Рыжик смял провинившуюся, теперь уже бесполезную картонку и натренированным, четким броском отправил в ближайшую урну – только тогда Гуань Шань понял, что бесцельное бродяжничество по району занесло к водохранилищу. Вода, обычно недостаточно прозрачная, создающая ощущение какого-то скрытого мутной пленкой секрета, сейчас горела ровным, огненным зеркалом, отражая неправдоподобно для этого времени года яркий закат, как будто опрокинутый в лаву и снова возвращенный на горизонт. Завораживало до отсутствия мыслей. - Предсказуемо, Мо Гуань Шань, - вся вселенная наверняка пожалела, что случайно не подослала фотографа-гения или профессиональную съемочную группу ради увековечивания момента, где этот несносный, бессовестный обладатель голоса бархатной змеи грациозно облокотился на парапет в каких-то паре сантиметров от Мо и небрежным движением провел по идеально уложенным темным волосам, прежде чем цепко ухватиться за напряженный, медовый взгляд. Сука. - Ты как, на хуй, из оцепления своих фанаток выбрался? Хули приперся вообще?.. – Хэ Тянь выдержал паузу, ожидая, пока поток знакомых, всклоченных агрессией вопросов иссякнет, но сделал это скорее из чистого благородства: и он, и сам Мо прекрасно слышали неприкрытую, наслоившуюся не за один день усталость в его голосе, не готовом к стандартным схемам препирательства. Ответных колкостей не последовало тоже только поэтому. - Они были бы рады. Мог бы остаться. - Сам, блять, почему не остался, а? – невидимая, но хорошо ощущаемая тонкими ниточками дрожи, пробегающими по нервным окончаниям внезапно оказавшихся сжатых в кулак ладоней, искрилась между слов – отчаянная попытка сохранить привычный баланс их обыденного разговора и вложить в каждый слог как можно больше грубости, будто бы способной выстроить высокую, обороняющую стену. Идиотская, закаменевшая как пчела в янтаре привычка: Мо Гуань Шань давно понял, что «строитель» из него на редкость хреновый. - А у меня на выпускной вечер другие планы. Ну, или чуть более позднее время, но к чему торопиться, правда? – у Хэ Тяня почти получилось притянуть к себе вечно упирающийся концентрат сопротивления в человеческом обличье, но Мо резко попятился назад, ощутив, как неприятно натянулась кожа под крепко вцепившимися в запястье чужими, холодными пальцами. - Мать твою, убери… Или сломаю, - золотистый, медовый оттенок глаз Рыжика потемнел до сожженной, горькой карамели. Сейчас ему достаточно было и маленького огонька. - Как? Вторую? Только-только от прошлого перелома оправился, - например, такого, произнесенного с непробиваемым, лучистым спокойствием мастерски издевающегося над другим человека. - Завали, блять, притворщик! Мало в прошлом месяце повыебывался? Руку, он, видите ли, сломал, а жопу ты не сломал? Вертолет, на хуй, отправили, а он…       Гуань Шань, попутно пытаясь вывернуть руку, еще с полминуты раздраженного бубнел, в который раз вываливая Хэ Тяню в не самой поэтической форме все, что тогда скомкалось, наэлектризовалось и забило грудь как неопознанная форма душевной пневмонии. - Малыш Мо… - хватка ослабла. - Это было три года назад. Помнишь? – Хэ Тянь улыбнулся. Такой ее, улыбку, вынесет в корзинке школьных воспоминаний разве что тот, кому она предназначалась в каждый из таких, как этот, нечастных моментов, разделенных сугубо на двоих – мягко вскрывающую затаенную, накопленную нежность, щемящую внутри даже на расстоянии. Гуань Шань запнулся на полуслове и отвернулся. Раскалившийся закат все равно что гребанный прожектор, подвешенный над сценой для рок-звезд, бил по глазам немилосердно больно, а внезапный ветер, предвещающий жаркое лето, но почему-то прохладный, щипал и раздражал тонкую кожу в самых уголках глаз – отвернуться было проще, чем оправдаться. - Есть сигарета? - Я свои давно выкурил, - Хэ Тянь пожал плечами, словно извинялся, ощущая неловкость за свой «промах», а Мо, и так знавший ответ, все равно коротко выругался, возмущаясь, и замолк. Тишина стала очевидным катализатором бурной, долго сдерживаемой в тесном сосуде реакции. Гуань Шань со знакомым ужасом почувствовал, как она поднимает внутри первую волну, содрогнулся, согнулся под ее натиском, опустил голову и упал лицом в вовремя подставленные ладони, словно уставшая, подбитая временем Пизанская башня. Вопреки острому желанию поддаться еще больше, сесть на асфальт и позволить захлестнуть себя с головой, сбавить тросы сопротивления, захлебнуться до потери ориентации, Мо замер, наперед понимая, словно путешественник из будущего, вытягивающий нити воспоминаний из ткани не наступившего завтра, что будет спасен прежде, чем начнет тонуть. Хэ Тянь не скажет ни слова. Никогда не говорил. Хэ Тянь подойдет быстро, почти бесшумно, молча втиснет в удушающе-крепкие тиски и только этим отвадит еще один буйный, панический прилив. Подошел бы. - Зачем ты здесь? - Проститься.       Мо вцепился в парапет как пассажир корабля, терпящего бедствие в шторме, - до побелевших костяшек пальцев - начал считать, пытаясь выровнять дыхание, сбился на цифре «пять», начал заново, сбился на цифре «два», третью попытку решил не предпринимать. Ноль. - Солнце… Отпусти меня, - Хэ Тянь стоял в одном шаге, но его голос, пропитанный размалывающей в пыль печалью, звучал прямо в голове вместо собственного, обнимает ровно до того момента, пока Гуань Шань не заметил, что обнимает себя за плечи, стискивая черную ткань пиджака до глухого треска. Он надел его сегодня второй раз. Первый был три года назад. Хэ Тянь повторяет еще несколько раз, но Мо только усиленно мотает головой до легкой тошноты. «Не хочу». - Еще не полночь, - в приглушенном, надломанном шепоте слабо звучит просьба. Искренняя. Вымученная. Застаревшая и покрывшаяся слоем соли. - Но и ты не принцесса, - Мо медленно отнимает ладони. Сухие. Три года назад наволочку подушки приходилось менять гораздо чаще обычного. – Достань ее, Малыш Мо.       Он бы притворился, что не слышал, не понимал, о чем идет речь, но рука, словно заколдованная, скользнула в карман брюк и достала аккуратно сложенный, потертый листок. Первое признание, обнаруженное в кармане чужой куртки целую вечность назад. «Я не мечтаю нравится тебе все больше. И это ложь».       Хэ Тянь улыбался. Он все предугадал на три года вперед еще тогда, после дождя.       «Я не готов», - одними губами, глядя прямо в темные, притягивающие дьявольской силой глаза, вызывающие одинаково мощные порывы врезать по ним кулаком и зацеловать. Мо до сих пор не знал, что выбрал бы первым, увидь он их снова. - Никогда не будешь.       Подрагивающие пальцы чиркнули зажигалкой не с первого раза, но вырвавшееся голодное пламя, словно оторванный лоскут разгоревшегося заката, тут же объяло хрупкий листок. Мо не мигая смотрел перед собой, как размазываются и растираются в пространстве жесткие контуры, как светлеют глаза и волосы, блекнут выточенные черты, смазывается улыбка –       До прозрачности. До пустоты. До болезненного жжения на кончиках пальцев.             Исчез.