Часть 1
10 сентября 2020 г., 14:14
«В безумии и грязи этой печальной земной сцены — Только тогда я человек, Только тогда я чист». Hozier — Take me to church.
Он пытается поцеловать Диану в дождливую среду. Они в пентхаузе, стоят близко к окну, и снаружи везде вода. Небо черное и злое, а она смеется, говорит, что раскаты грома напоминают ей Зевса. Он наклоняется к ее теплу, безмолвно спрашивает, может ли он выпить чуть-чуть ее света. Она упирается рукой ему в плечо и толкает с мягкостью ангела, пусть ее сил хватило бы, чтобы сломать Землю напополам. Ее глаза цвета жидкого янтаря, медовые, и она шепчет в миллиметре от его губ: — Нет. Он отшатывается, будто обжигается, горечь стыда тяжким грузом ложится на язык. Она проводит пальцами вниз по его рукаву, поправляет галстук. Ее улыбка нежная, материнская, и неожиданно в уголках его глаз жжет. Она старше этого мира, жестко напоминает он себе. Они все для нее муравьи. Он только что попытался поцеловать богиню. — Я не знаю, — говорит он, отворачиваясь. — Я не знаю, что заставило меня… — Одиночество, — говорит она. — Оно и мой старый друг. В этот момент он любит ее неистово — в любом понимании этого слова. Она была права той ночью, пару лет назад. Он никогда прежде не встречал таких, как она, мужчин или женщин. И дело даже не в грубой силе, которой она владеет, не в тысячелетиях между ними, — временной пропасти, которую он никогда не сможет преодолеть. Дело в чистой доброте ее сердца, в том, что она последнее дышащее существо на этой планете, которое осталось таким непорочным. — Я скучаю по нему, — говорит он, и эти слова на вкус так же ужасны, как и в первый раз, когда он их произнес. Он думает об одном часе, когда они были союзниками. Он думает о двух годах, когда они были врагами. Он хранил воспоминания о Супермене, словно они были факелом в его внутренней тьме. Не в первый раз он задается вопросом, почему же под землей лежит не он. *** Барри Аллена найти легче всего. Штамп местоположения на кадрах видеонаблюдения, которые Брюс нашел на сервере Лекса, говорит о том, что он в Централ Сити, а там уже довольно просто сопоставить ссылки на «моргни-и-пропустишь» красную вспышку с отчетами о «волшебным образом» предотвращенных мелких преступлениях. Парень защищает свою докторскую степень в области судебной медицины и работает на полставки в полицейской лаборатории. Он живет один в крошечной, но относительно хорошей квартире, близко к кампусу университета, где Брюс и решает его подкараулить: там достаточно уединенно и нейтрально. — Вот черт, — ругается Аллен, когда включает свет и видит терпеливо сидящего на его диване Бэтмена. — Вот черт, — повторяет он. — Не может быть, чтобы я настолько долго не спал. — Бартоломью Генри Аллен, — спокойно произносит Брюс. — Или ты предпочитаешь Флэш? — Барри, — Аллен, Барри, отвечает на автомате. — Как ты сюда попал? Откуда ты знаешь… конечно, ты знаешь, ты же Бэтмен. Вот черт, — говорит он в третий раз, и Брюс уже серьезно начинает сомневаться в своем плане. — Бэтмен в моей гостиной. — Я бы не назвал это гостиной, — бормочет Брюс с отвращением. — Это комната, и в ней принимают гостей, — решительно говорит Барри. — И я не… Я не придумывал Флэша, не совсем. Вроде как люди начали писать обо мне в блогах. Кто-то так назвал меня в твиттере. Эй, ты здесь, чтобы накричать на меня за самосуд? Потому что, чувак, не хотелось бы рушить твои замки, но чья бы корова мычала. — Я здесь, чтобы сделать тебе предложение, — перебивает Брюс, игнорируя все набирающую скорость болтовню Барри. Парень разговаривает, размахивая руками, быстро и оживленно, как готовится выпрыгнуть из штанов. Барри щурится. — А что, есть какой-то секретный супергеройский клуб? Потому что я как-то не уверен, что хочу вступить. Я сейчас пишу диссертацию, и это отнимает кучу времени. Брюс, которого не впечатлило от слова совсем, приподнимает бровь. — Ты предпочтешь делать домашнюю работу, — спрашивает он, — или не умереть? — Я бы очень хотел не умереть, — горячо заверяет его Барри. Что касается последующих собеседований, то у Брюса бывали и получше. *** — Ты говоришь, что этот чувак может дышать под водой? — Да, Барри. — Брюс закатывает глаза. — Это именно то, что я тебе говорю. То же самое я говорил тебе и десять минут назад, и за десять минут до этого. — Он милашка, — хихикает Диана, и Брюс видит, как на заднем плане ухмыляется Альфред с отверткой в руке; он совершенно уверен, что знает, каково это — быть в аду. — Приятно снова видеть вас в окружении друзей, мастер Брюс, — сообщает ему Альфред позже, когда в Готэме наступает ночь и Барри убегает в Централ Сити. Диана ушла туда же, куда она обычно уходит, когда ей нужно побыть одной, — где бы это ни было, — а Брюс одевается, готовясь к патрулированию. — Да, — соглашается Брюс, пока зашнуровывает ботинки, потому что врать Альфреду не имеет смысла. — Это так. Альфред протягивает ему телефон. — Могу ли я предложить вам позвонить в Бладхейвен, сэр? — А вот это уже перебор, — замечает Брюс, тем не менее улыбаясь. — Может когда вернусь, хорошо? Он не звонит, когда возвращается, но при этом так долго смотрит на костюм Робина под стеклом, что, кажется, проходят годы. *** Мальчик, а это именно мальчик, ему в лучшем случае четырнадцать лет, смотрит на него с осторожным любопытством. — Ты сын Джека Дрейка, — наконец говорит Брюс. — А ты Бэтмен, — пожимает плечами Тимоти Дрейк. Приютившись на столе и свесив ноги, Дик усмехается: — А я тебе говорил. Говорил. Он появился на пороге Брюса после почти годового молчания, посмотрел ему в глаза и сказал: — Кто-то знает. Брюс думал, это будет злодей, а не подросток. Он не понимает, что чувствует, — в основном из-за того, что не может перестать пялиться на Дика с незнакомым голодом, от которого сосет под ложечкой, со странным желанием, которое он не думал испытать снова. Дик прекрасен, как и всегда. Он выглядит старше, потому что он стал старше, и от этого осознания выбивает воздух из легких. Брюс никогда раньше не замечал, что Дик взрослеет, меняется. Когда он мог видеть Дика каждый день, изменения были слишком незаметными. Теперь Брюс не может ничего поделать: он подмечает и высекает в своей памяти все произошедшие перемены, которые словно кричат, что Дик больше не Брюса. — Зачем ты привел его сюда? — спрашивает он позже. — Потому что он прав, — жестко отвечает Дик. — Бэтмену нужен Робин. — Нет никакого Робина. — Брюс качает головой. — Ты оставил меня, а Джейсон… — Он слегка давится словами, проглатывая едкий привкус вины и потери. — Джейсон, — просто повторяет он, зная, что Дик понял. — Я не оставлял тебя, бесподобный ты идиот, — стонет Дик, сжимая переносицу. — Ты меня уволил. Ты отослал меня. — Мы не будем говорить об этом сегодня, — обрывает его Брюс. — Ты привел гражданского в мою Пещеру. Дик какое-то время молчаливо за ним наблюдает. — Нет, — наконец говорит он, — Он бы все равно пришел, просто он достаточно умен, чтобы понять, с кем надо поговорить первым. — Я не хочу, чтобы он даже приближался к тому, чем занимаемся мы. Он знает, и тут мы ничего не можем сделать, кроме как внушить ему страх Божий, чем ты и займешься, я так полагаю, — заканчивает он своим голосом Бэтмена; приказ ясен и холоден. — Но я не хочу видеть его снова. Это ясно? — Нет, — Дик качает головой, его голос сочится недоверием. — Нет, какого черта. Он прав. Ты не контролируешь себя, потому что ты один. — Я не один, — шипит Брюс сквозь сжатые зубы. — Нет, — повторяет он спокойнее. — Так что тебе не стоит беспокоиться, и ты можешь увести отсюда Тимоти Дрейка. В Пещере воцаряется молчание. Дик смотрит на него с открытым ртом, и в его голубых глазах отражается боль. Темная, мерзкая сторона Брюса радуется этому. — У тебя новый напарник? — спрашивает он ужасно тихим голосом. — Что-то вроде, — отвечает он, но не может вынести взгляд полный предательства на лице Дика. — Не совсем, — поправляется он, — но я не один. — Я бы вернулся, — говорит ему Дик, его взгляд обжигает кожу Брюса, — если бы ты попросил, — когда угодно. Я бы вернулся. Брюс вспоминает, как преследовал головорезов Лютера, и криптонит, — как он тогда хотел лишь одного: ощутить рядом с собой стабильное присутствие Дика, всегда готового прикрыть его. Как бы все было проще, быстрее. Как бы он потерял Дика навсегда, так или иначе. Он не считал, что воспитал мальчика, способного дать ему хладнокровно убить — пусть даже пришельца. — Я знаю, — он вздыхает. — Поэтому и не просил. *** Это происходит странным, самым обыкновенным способом. Утром он идет на заседание правления, изображая из себя миллионера и плейбоя, а когда возвращается, в доме темно и тихо, — как должно быть. Заходя на кухню, он снимает галстук и бросает его на стол, расстегивает две пуговицы на рубашке и закатывает рукава. Вероятно, Альфред уже внизу, работает над новой маской: прошлой ночью голова Брюса чуть ли не взорвалась, когда в него кто-то выстрелил; он отделался сильной головной болью, но и этого было достаточным звоночком для того, чтобы провести апгрейд. Когда он открывает холодильник и достает полупустой пакет молока, бледный свет внутри отражается, и на блестящей хромированной поверхности морозильной камеры Брюс может различить отражение кого-то, кто сидит позади него. У него нет даже времени напрячься и начать искать оружие, потому что тихий голос раздается в комнате, намертво его останавливая: — Здравствуй, Брюс. Брюс роняет пакет, и по полу разливается молоко. *** Диана говорит: — Я знаю многих воинов, которые вернулись из Подземного мира. Барри говорит: — Повышенный метаболизм? Супер-исцеление? Регенерация? Бессмертие? Альфред говорит: — С возвращением, мистер Кент. Брюс не говорит ничего. Он смотрит на Супермена, как человек, которого впервые за долгое время выпустили из подвала и который первый раз за многие годы увидел солнце. Каждый раз, когда они оказываются в одной комнате, руки Брюса дрожат. — Меня зовут Кал-Эл, — сообщает ему Супермен. — Приятно с вами познакомиться, мистер Уэйн. — У Брюса нет сил притворяться. — Тебя зовут Кларк Джозеф Кент, — сообщает он Супермену, — и ты мертв. Он хочет сказать: «Я видел, как ты умер. Я держал твое тело в своих руках». Он вспоминает о другой смерти, другого мальчика. Труп маленького, сердитого подростка, который он прижимал к своей груди, слезы, бежавшие по его лицу, как кислотный дождь, вкус крови на языке. — Кларк Кент мертв, — соглашается Супермен. Его голос звучит, словно голос уставшего, много повидавшего на своем веку человека. В этот момент он напоминает Брюсу Атланта, на плечах которого лежит весь мир. Он не покидал дом Брюса с тех пор, как явился той ночью, а прошла почти неделя. Брюс совершенно уверен, что в мире всего четыре человека, которые знают, что он вернулся, и все они живут в этом доме. Ну, Барри не живет, — не совсем, но почти. — У Кларка Кента есть мать, — произносит он наконец, — Марта заслуживает знать. Супермен отворачивается лицом к Луне. Брюс изучает его профиль, острую линию челюсти, проступающую вену на горле, которая пульсирует с каждым ударом сердца, — неопровержимое доказательство того, что все это по-настоящему. — Не сейчас, — говорит Супермен тихо, грустно. — Пока еще нет. *** — Я кое-что потерял, — говорит ему Супермен, — когда умер. — Ты потерял свою жизнь, — говорит Брюс спокойно. — Это и значит умереть. Он не говорит: «Мы все что-то потеряли». Он не говорит: «Ты не пожертвовал собой — человечество тебя подвело». Он не говорит: «Иногда я чувствую себя единственным, кто что-то выиграл той ночью и эта мысль будит во мне такой гнев, что я могу убить». Он не говорит: «Прости меня. Прости меня. Прости меня». *** Диана общается с ним, будто они брат с сестрой, будто они старые друзья. Брюс следит за тем, как они шепчутся, рассказывают друг другу истории, — два божества в его гостиной. Он наблюдает за тем, как они тренируются. Диана безжалостна, самый искусный боец из всех, что видел Брюс. Она движется, как теплая вода, нападает, как змея в пустыне. Супермен дерется, как ребенок. Ему никогда не приходилось учиться дисциплине, потому что почти до самого конца он никогда не сталкивался с кем-то сильнее его. Теперь он знает, эти монстры реальны, и хочет учиться. Диана показывает ему, как стать с мечом единым целым, пусть он и настаивает на том, что не будет применять оружие. — Это первый шаг, — говорит она. — Твое тело — твое оружие, и ты должен пользоваться им как мечом. Брюс наблюдает, как Супермен превращается в нечто неубиваемое, и представляет, как говорит прошлому себе о чистом и незамутненном облегчении, расползающимся по венам от мыслей о том, что Супермен теперь в безопасности. — Никогда в своей жизни я не чувствовал себя более бисексуальным, — говорит Барри, садясь на стол Брюса. На ринге в центре Пещеры дерутся Диана и Супермен. — Убери свою задницу с моих вещей, Аллен, — бормочет Брюс, но улыбается против воли. Иногда Барри напоминает ему Дика: непоколебимое счастье и стальная воля, и все это — в золотом сердце. Они по-разному ведут себя, так что присутствие Барри не причиняет боли, просто успокоение. Сейчас на парне пижамные штаны, его волосы взъерошены, он сидит на последнем отчете Брюса и ест печенье с клюквой и белым шоколадом, которое принес Альфред, и Брюс хочет разозлиться, но не может. — Я тут подумал, — начинает Барри, и Брюс вздергивает бровь. — Это всегда плохой знак, — невозмутимо перебивает он. Позади них Супермен мычит от боли, когда Диана, смеясь, попадает ему локтем в подбородок. — У меня есть докторская степень, — сердито говорит Барри, обидевшись. — В любом случае, как я говорил, я тут думал о твоей теории маяка, как Лютер, вероятно, предупредил пришельцев о нашем существовании? — Это не теория, — многострадально отвечает Брюс. — Это факт. Проблема не в том, придут они или нет, проблема в том, когда они это сделают. — Да, я знаю, — произносит Барри нетерпеливо. — Ты ведь упоминаешь об этом только в те дни недели, которые все. В любом случае, — продолжает он, игнорируя взгляд Брюса, — ты сказал, что я могу путешествовать во времени. — А вот это теория. Мы это уже обсуждали. — Но слушай, нет никакого другого рационального объяснения. Вычисления сходятся; мне просто нужно бежать быстрее. Ты видел меня, и это не могли быть галлюцинации: мы в то время еще не были знакомы. — Поверь мне, — мрачно говорит Брюс, — ты и понятия не имеешь о том, какие у меня могут быть галлюцинации. Он еще не до конца уверен, что все это — живой Супермен, — не является насмешкой его подсознания, которое пытается заставить его в чем-то признаться себе. Он пока еще не до конца понимает, в чем. Скорее всего, это имеет некое отношение к чувству вины. Он давно понял, что дело всегда в чувстве вины. — Но если бы я… если бы я смог просто побежать. Если бы я смог увидеть. Мы бы знали, чего ожидать. — Ты уже сказал мне, чего ждать, Барри, — отвечает Брюс, понижая голос. — Ты сказал мне найти тебя, и я нашел. Ты сказал не доверять ему, и его убили. — Левой рукой он сжимает подлокотник кресла так сильно, что белеют костяшки пальцев. — Я почти уверен, что будущее или измерение, из которого ты пришел, не наше, и мы не будем торопиться, потому что, если и есть сейчас что-то, что нам трогать не нужно, так это пространственно-временной континуум. Я ясно выразился? На ответ у Барри уходит несколько секунд. — Предельно ясно, босс, — наконец говорит он, и Брюсу приходится избавляться от всплывающих в голове воспоминаний о Дике, говорящем ему эти же слова, снова и снова, с тем же разочарованием на лице. *** — Ты собираешься когда-нибудь взглянуть мне в глаза? — спрашивает Супермен. — А ты собираешься когда-нибудь рассказать Лоис Лейн, что жив? — Лоис похоронила меня. Оплакала меня. Я — последнее, что ей сейчас нужно. — Он парит над полом, используя возможность летать тогда, когда человек просто потянулся бы. Это немного глупо, но в то же время очень мило. — Дай мне тебе объяснить кое-что, сынок. Эта женщина любила тебя. В каком-то смысле, она все еще любит тебя, скорее всего. Она ничего больше в этой жизни так не хочет, как увидеть тебя снова. Супермен молчит долгое время, а потом тихо отвечает: — Может, я пока не готов к встрече с ней. — Что ж, — морщится Брюс, — может, я еще не готов взглянуть призраку в глаза. Вот тебе и ответ. — Ты все еще хочешь, чтобы я был мертв? — говорит Супермен. — Мы никогда этого не обсуждали. У нас не было времени. — Я хочу, чтобы ты перестал задавать глупые вопросы, — вот чего я хочу. — Это не глупый вопрос. — Супермен хмурится. — Мы были союзниками по необходимости. Это не меняет… это не меняет Метрополис. Это не меняет того, кто я. — Я ошибался на твой счет, — говорит Брюс, и это признание выходит не таким болезненным, как он ожидал. — Ты опасен, и человечеству не стоит быть беззащитным перед такими, как ты, — я все еще так думаю. Но теперь я знаю. Я видел тебя. Ноги Супермена касаются земли, чтобы они с Брюсом были на одном уровне, и он смотрит в глаза Брюсу, его взгляд сияет светло-голубым, как арктическое небо. — Что ты видел? — бормочет он, его голос едва ли громче ветра. — Что ты человек, — отвечает Брюс. *** — Я хочу патрулировать вместе с тобой, — просит Супермен однажды ночью, когда Брюс снимает костюм. Похоже, он ждал Брюса всю ночь, сидя на одной из коек. Рядом с ним лежит одеяло и стопка книг, верхняя из них — «Поэтика» Аристотеля. — А я хочу, чтобы Джокер перестал быть занозой в заднице, но, к сожалению, мы не всегда получаем то, что хотим. — Брюс, я хочу летать, хочу помочь. — Никто тебе и не запрещает. Но не в моем городе. Ты можешь вернуться в Метрополис, можешь улететь в Канзас, — мне без разницы. Видит Бог, будут рады тебе. Супермен несчастно качает головой. — Я пока не готов встретиться с миром. Брюс хочет ему сказать, чтобы он отстал, что он не может прятаться и зализывать раны, пока люди умирают, пока Брюс выходит на улицы каждую ночь, спасая столько, сколько получается, очищая мир только двумя человеческими руками и костюмом. Вместо этого он слышит собственный голос: — Что с тобой случилось? — Я умер, Брюс, — отвечает он тихо. — Я умер и вернулся другим. — Его пальцы теребят край одежды, бежевый кашемировый свитер, который он одолжил у Брюса, как и большинство вещей, что он носит с момента возвращения. — Ты сказал, что видел. Что видел меня. Я не уверен. Я больше не уверен, что я тот человек. — Ты пришел ко мне, — понимает Брюс. — Почему? — Потому что мне нужно было держаться подальше от людей, которых я люблю, — признается Супермен. — Мне нужно было держаться подальше от людей, которые любят меня. — Он глубоко вздыхает, смотря Брюсу в глаза. — Мне было так холодно. Я проснулся, и кругом было так холодно. Даже после… даже когда я выбрался из земли, прошло несколько недель, прежде чем я перестал дрожать. И какая-то часть этого холода осталась со мной. Он все еще там, глубоко внутри. Я никогда прежде так себя не чувствовал. Я не знаю, что это, и мне страшно. — Некоторые из нас так живут годами, — резко отвечает Брюс. Супермен не реагирует на колкость. Он выглядит бесконечно печальным, как уставший титан. — Ты сам сказал. Я могу уничтожить мир. У тебя может быть плохой день, Брюс. Худшее, что может случиться, — какому-то уроду достанется то, что он, скорее всего, заслужил. Что случится, если меня поглотит моя темнота? Брюс не отвечает. Между ребрами у него болит, будто кто-то разжег там костер. — Ты думаешь, что можешь выйти из себя, — произносит он медленно в конечно итоге, — и хочешь дать этому волю в моем городе. — Нет, — говорит Супермен. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Ты единственный, кто сможет сказать мне остановиться. И Боже, этот ребенок. Потому что он и есть ребенок. Только исполнилось тридцать, выращен под солнцем вдали от города, невинность все еще ослепляет, даже после того, что он видел, даже после гребаной смерти. Брюс не монстр. Он не может отказать мальчику, который потерял свою улыбку. — Кал, — говорит он осторожно, и ох, слово слетает с его языка, как сахар, — легко и сладко. Он в первый раз назвал его как-то иначе, нежели Супермен, и это меняет его взгляд на мир, сдвигает идеально разложенные по полочкам знания в его голове. — Тебе понадобится костюм. *** Если Кал хочет научиться быть собой, Брюс может помочь ему с этим. Он одевает его во все черное, с легким налетом красного и голубого, чтобы напомнить, за что и кого он сражается. Костюм похож на костюм Найтвинга, он дает свободу движений, и он даже более облегающий, чем у Дика, потому что Калу вообще не нужна защита. Две тонкие линии закручиваются на его груди, спускаются по рукам, как кровь и вода. Его маска тоже красная, но без линз, чтобы он мог воспользоваться тепловидением, если понадобится. Он хорошо выглядит. Он совсем не похож на Супермена. Он проверяет костюм над поместьем Брюса, летает по воздуху кругами и зигзагами, — небо подчиняется ему, будто он вернувшийся домой Гермес. Когда он приземляется на крышу, то широко улыбается. Брюс еще не видел его таким счастливым. Брюс не идиот, он знает, что счастье долго не продлится, он знает, что скоро Кал-Элу понадобится его синее трико, и красный плащ, и руки матери, и любовь невесты. Он знает, что скоро он перестанет понимать, как можно быть кем-то, кроме Кларка Кента, мальчика с канзасской фермы, спасителя человечества. Но пока перед Брюсом стоит пришелец с головы до ног, экипированный к битве, в которой не сражались ни Кларк Кент, ни Супермен. — Ты готов, — вздыхает Брюс, потому что он не даст себе поверить, будто может научить Кала чему-то, кроме того, как стать своим собственным героем. Он хищно улыбается. — Сегодня мы идем патрулировать. *** Брюс перестает пользоваться бэтвингом, оставляя его только на случай спасательных операций. Теперь, когда ему нужно лететь, он просто прыгает со здания без своего крюка, и Кал подхватывает его под руки, относит его туда, куда нужно. Система связи, которой они пользуются, односторонняя, потому что Кал слышит голос Брюса за километры, он постоянно сосредоточен на Брюсе. Благодаря этому их почти невозможно отследить, что, скорее всего, порадовало бы Барбару, если бы Брюс мог ей рассказать. Кал не просто пробивает себе путь сквозь стены. По его манере биться видно, что он тренировался с Дианой, кое-что перенял у Брюса. Он двигается, как жидкий огонь, быстро и сильно, используя для удара все конечности. Он говорит. Его голос устойчивый и мощный, как море, он может заставить вора бросить оружие одним словом, он может уговорить суицидника отойти от края осторожным шепотом. — Знаешь, — говорит он Брюсу, когда они переодеваются после скучной ночи. — До того, как я стал Суперменом, я долгое время нигде не задерживался. У меня не было имени. Я несколько месяцев не говорил с матерью. Я старался работать на случайных работах, но это долго не продлилось. — Он ловит бутылку растворителя, которую ему кидает Брюс, даже не поворачиваясь, осторожно снимает маску. — Я спасал людей. Я не мог проигнорировать ни один призыв о помощи. Но я не был… не был Суперменом. Не думаю, что тогда я мог стать Суперменом. Брюс расстегивает свой ремень и кладет его рядом на скамейку, а потом поворачивается посмотреть на Кала. — Этим ты сейчас занимаешься? Очередное временное пристанище? — Может быть, — отвечает Кал, его холодные голубые глаза — как затишье перед бурей. — То, о чем ты говоришь, — это временное состояние. Переправа. В этом случае ты вправе сравнить это со своей нынешней ситуацией. Кал мрачно усмехается. — Ты правда думаешь, что снова будет Супермен? — Должен быть, — говорит Брюс, не дрогнув. — Супермен должен быть. Кал не отвечает. Он убирает костюм, берет полотенце и молча идет в душ. Часом позже он находит Брюса в гостиной, наверху: он сидит на одном из черных кожаных диванов с планшетом, просматривает новости фондовых рынков. — Супермен должен быть? — просто спрашивает он, сосредоточенно смотря на Брюса. Брюс поднимает голову, устало проводит рукой по волосам. — Да, — отвечает он. И потому, что он знает: этого будет недостаточно, не для мужчины, стоящего рядом, поглощенного неуверенностью и сожалением, — он продолжает, раскрывая Калу часть своей души: — Ты дал мне надежду, — говорит он тихо. — Ты показал мне, что в мире еще есть доброта. Я готов был соскользнуть… я… я начал забывать, в чем была моя миссия. Этот город, этот мир… он способен вытянуть свет почти из всего. Ты заставил меня вспомнить, что когда-то я был хорошим человеком. — Ты все еще хороший человек, — шепчет Кал. — Я знаю, — говорит Брюс, на это уходят титанические усилия, но это не ложь. — Я бы не доверил себе Готэм, если бы не был хорошим человеком. — Он отворачивается, потому что не может вынести взгляд горящей нужды в глазах Кала. — Поэтому Супермен должен быть. Миру нужны такие люди, как я. Но таким, как я, — им нужен Супермен. На улице восходит солнце. Брюс слышит пение птиц, медленную музыку ветра, плывущего между ветками деревьев. Он думает, как она звучит для Кала, — усиленная в тысячу раз. — Спасибо, — отвечает Кал. Брюс думает о том, что, может, вот так он его и потеряет: сейчас Кал поймет, что пора закончить эту игру и снова стать символом. Но Кал только мягко ему улыбается, желает ему спокойной ночи и уходит в свою спальню. Утром он ждет его за столом к завтраку, с восторгом принимая кофе от Альфреда, в десять раз более бодрый, чем это возможно по человеческим меркам. Сердце Брюса сжимается от вида Кала в его доме, в его одежде, кушающего его еду, живого, здесь. Он тихо садится напротив Кала, надеясь, что к этому времени Кал уже знает, как «читать» его, знает, что товарищество Брюса не раздается направо и налево, знает, что это самое близкое, что он получит вместо признания. *** Диана возвращается с другого конца света с древней реликвией Атлантиды вокруг шеи и довольной улыбкой на лице. — Он говорит на языке моих людей, — говорит она им, в ее глазах сверкает волнение. — Он взял меня под воду и показал мне виды, которые, я думала, я никогда больше не увижу. Барри, нарезавший быстрые круги по комнате, провел руками по лицу. — Потерянный город Атлантиды реален, — стонет он. — Мне кажется, я сейчас упаду в обморок. — Возьми себя в руки, — бурчит Брюс. — Если ты создашь тайфун в моей Пещере… — Это было всего раз, — вздыхает Барри, — Это даже не был тайфун, я просто был в восторге от квантовой механики и путешествий во времени! И это максимум был маленький ураган. Игнорируя Барри, Кал тихо спрашивает: — Он как… мы? Бессмертный. Он имеет в виду бессмертный. — Нет, — говорит Диана. — Но он и не человек. Если он не прервет этот разговор, Кал будет киснуть до заката, так что он быстро их перебивает: — Он упомянул, хочет ли он помочь? — Океан — часть этого мира, — говорит Диана. — Он будет защищать свой дом, а это значит, что он будет защищать этот мир. — Не могу поверить, что сверхсекретный клуб супергероев становится настоящим, — бормочет Барри, а потом, видимо, происходящее становится чересчур для него, и он срывается и исчезает. Кал смотрит на пустое место, где только что стоял Барри, и с сомнением приподнимает бровь. — Да, — Брюс закатывает глаза. — Мы правда оставляем его. *** Возвращение Дианы означает, что в доме появляется еще один жилец. Неважно, что дом достаточно большой и Брюс может избегать всех до скончания времен, если захочет, — ему все равно кажется, что он задыхается. В большинстве случаев они вместе ужинают. Чаще всего готовит Альфред, но с недавних пор ему начал помогать Кал. Иногда готовит только Кал, потому что Альфред занят с Брюсом, а Кал настаивает, что не возражает. Брюс поднимается из Пещеры и находит его склонившимся над кастрюлей с соусом, он помешивает его и подпевает какой-то песне по радио. На нем фартук и варежки, хотя он вполне может засунуть руки в духовку и ничего не почувствовать, — и вот что поражает Брюса. Эта маленькая, глупая деталь. В его груди пустота, похожая на черную дыру, и она болит. Становится хуже всякий раз, стоит ему посмотреть на Кала; гравитация притягивает его ближе, тоска и желание накрывают его, как ночь. Он прогоняет эти чувства и заставляет себя сосредоточиться. — Я готовлю спагетти. — Кал улыбается ему. Все, о чем может думать Брюс, — так это о том, каким человечным он выглядит, каким мягким, каким уязвимым. Он похож на самого себя, понимает Брюс. Он похож на Кларка Кента. *** — Я летал, — признается Кларк однажды утром за кофе. Диана уехала на выходные Бог знает куда, и в поместье снова остались они вдвоем с Альфредом. Барри не забегал уже почти неделю, это было как-то связано с серией хорошо сработанных ограблений в Централ-Сити. Брюс никогда бы не признался вслух, но он вроде как скучал по этим двоим. — Днем. По всему миру. Спасал людей. — Я знаю, — говорит Брюс. — Насколько невнимательным ты меня считаешь? — Его друг лишь отводит взгляд, его щеки краснеют. — Ты не мой заключенный, Кал. Ты сам решил, что не хочешь там быть. — Ну, может, сейчас я уже готов. Я не знаю. — Он делает глоток кофе. Кофе все еще слишком горячий, так что Брюс дует на него. — Я хочу снова попробовать. Брюс ставит чашку, смотрит ему в глаза. — Что изменилось? — Я счастлив, — говорит Кал. — Большую часть времени, я… я счастлив. — Он пальцами выбивает ритм по стеклянному столу, как будто нервничает и не может это контролировать. — Я думаю, — произносит он, — думаю, что я скажу матери. Что… что я вернулся. — Это хорошо. — Брюс слышит собственный голос, но он даже не помнит, чтобы открывал рот. У него возникает чувство, будто он глотает песок. Он никого в своей жизни так не ненавидел, как сейчас он ненавидит самого себя. — Ты, — начинает Кал и кладет свою руку на руку Брюса. Она теплая и мягкая, как он и представлял, — ты спас мою жизнь. — Всегда пожалуйста, — говорит Брюс сухо, потому что если он правда даст себе волю, то скажет: «Нет, это ты. Ты спас мою жизнь. Ты спас меня». Кал смеется. Это настоящий смех, от которого трясутся плечи и напрягается тело. Брюс смотрит на него и думает: «Все прекрасное всегда меня покидает». *** — Я никогда не видел, чтобы она так плакала, — шепчет Кал голосом, полным ужаса. — Что ж, ты не видел ее, когда умер, — говорит Брюс и чувствует вину за то, что он видел, он знает. — Я никогда… никогда не хотел причинять ей боль. Я просто хотел, чтобы она мной гордилась. Я хотел, чтобы она… — Его голос ломается. — Я хотел, чтобы она была в безопасности. Брюс закрывает глаза, и перед его внутренним взором возникают два десятка белых жемчужин, рассыпавшихся по асфальту. — Я знаю, — говорит он. — Я знаю. *** Каждый раз, когда они выходят патрулировать, Брюс думает, последний ли это раз. *** Лоис Лейн с кем-то встречается. Брюс знает уже какое-то время, потому что он следил за ней и за Мартой Кент. Отношения новые, и они пока сходили только на пару свиданий, ничего серьезного. Но она двигается дальше. Она исцеляется, думает он. Она впечатляющая женщина, одна из самых умных, что он встречал, и он рад за нее. Он не знает, как сказать Калу, что его время истекает, и при этом не выдать, что он вроде как преследовал его бывшую все это время. — Моя мать, — говорит Кал за обедом, — она сохранила костюм. В нем все еще дыра в том месте, где он порвался, но… — Конечно, сохранила. — Брюс закатывает глаза. — Что, ты думал, она сделает — выбросит его? — Не знаю, — признается Кал. Сегодня суббота, и у Брюса нет дел вплоть до ночного патруля. — Хочешь выйти со мной в город? — спрашивает он. — Никто тебя не узнает. Кал открывает рот, чтобы отказаться, но молчит. В его взгляде легко прочесть желание. — Ты думаешь? — Твои волосы отросли, ты одет как кто-то с обложки журнала, и, что более важно, — все считают тебя мертвым. Когда они бродят по улицам Готэма на закате, Брюс пытается начать разговор максимально безопасно. — Ты рассказал матери. Почему не мисс Лейн? Кал какое-то время молчит, продолжает идти, его взгляд прикован к горизонту. — Я ходил ее увидеть, — наконец отвечает он. — Она переехала, но найти ее было не трудно. Я знаю звук ее сердца лучше, чем свой. — Он останавливается перед маленьким антикварным магазином, смотрит сквозь стекло. Там стоит бюст Александра. Брюс уверен: ему не больше двух столетий, значит, цена слишком завышена, но взгляд Кала на нем задерживается. Он любитель классики, Брюс уже это понял. В голове мелькает мысль, понравилась бы Калу кикладская статуэтка в качестве подарка на день рождения, но потом он вспоминает: они не в тех отношениях, чтобы дарить такие подарки. — Она была не одна, — говорит Брюс, делая вид, будто догадался, когда становится ясно, что Кал больше ничего не скажет. Его голос звучит мягко, понимающе. Кал поворачивается и смотрит на него своими большими, печальными глазами. — Он поцеловал ее у двери, — поясняет он. — Не поднялся, ничего такого, так что я мог дождаться ее на балконе, но… — Но ты не хотел так с ней поступать, — мягко заканчивает Брюс. — Я умер, чтобы она могла жить дальше, — произносит Кларк с горечью. — Я не могу злиться на нее за то, что она так поступила. За то, что она продолжает жить. — Нет, — соглашается Брюс. — Не можешь. — На улице почти темно, и им стоит возвращаться, но никто из них не двигается. — Думаю, время пришло, — говорит Кал. И Брюс — хороший человек, Брюс всегда ставил нужды большинства превыше собственных, так что он проглатывает ком в горле, позволяя миру украсть самое светлое, что у него когда-то было. Он говорит: — Да, пришло. *** Он ставит костюм под стекло, рядом с костюмом Джейсона и игнорирует слова Альфреда: «Мастер Кал не мертв, сэр». *** СУПЕРМЕН ВЕРНУЛСЯ? НОВЫЙ ГЕРОЙ В ГОЛУБОМ ЗАМЕЧЕН В МЕТРОПОЛИСЕ. *** Он не подтверждает и не отрицает слухи, но все спасенные Суперменом говорят одно и то же: он вернулся. Медленно мир начинает принимать невообразимое. Они все реагируют по-разному, как и Брюс, Диана, Барри и Альфред среагировали той ночью, шесть месяцев назад. Некоторые называют его пророком, некоторые называют его Дьяволом. Брюс знает, что он ни то и не другое и что ему понадобилось гораздо больше трех дней, чтобы вернуться на Землю. Но для них он бог, для всех них. Само его существование — уже вызов всему, во что верит человечество, и его воскрешение снова разожгло это пламя. Каждая религия претендует на него, а те, кто не верят, хотят использовать его против идеи Бога как таковой. Брюс видел, как он ел кашу в четыре утра, сонно бормоча о том, что хотел бы молоко погорячее, будучи в надетых наизнанку пижамных штанах. Он видел его спящим, он видел его летающим, и он видел его смеющимся. Если он бог, то Брюс однажды заставил бога истекать кровью. Брюс оставил ему шрам. Кем это делает его? Как назвать человека, который предоставил богу убежище и прятал его у себя полгода? *** Пуля издает жуткий, пронзительный звук, когда летит к нему. Он видит ее, видит ее полет, как в замедленной съемке. Когда она попадает ему в живот, Брюс просто стонет и делает шаг назад — он не удивлен. Что удивляет его, так то, насколько близко к краю здания он стоял, что один только шаг — и он уже падает в ночь, темнота окутывает его, словно пальто. Он открывает рот, чтобы закричать, но не издает ни звука; он чувствует себя марионеткой с отрезанными нитями, свободно летящим в небытие. Ощущение, будто проходит вечность, но, вероятно, всего пара секунд, Брюс знает это. Сознание слишком мутное, чтобы подсчитать точно, но он вполне уверен, что скоро ударится о землю. Он не ударяется. Две сильные руки появляются под ним, мягко останавливая его падение. — Брюс, — приказывает знакомый голос, — не умирай. *** Он помнит, как все почернело. Он помнит боль, горячую, резкую, ослепляющую боль. Он помнит голос Кала, полный страдания, зовущий его по имени. Когда он приходит в себя, то лежит на операционном столе. Его тело пульсирует от боли, все ноет. Он моргает пару раз, стоит его глазам наконец привыкнуть к свету, и пытается повернуть голову. Ужасная ошибка. — Воды, — хрипит он. Перед его лицом волшебным образом появляется трубочка, и он с благодарностью ее принимает, пьет до тех пор, пока его горло перестает быть Сахарой. — Мастер Брюс, — слышит он голос Альфреда, хоть и не может его видеть. Есть какое-то смутное очертание, которое выглядит, как Альфред, справа от него, но он бы не стал на это спорить. — Добро пожаловать обратно. — Вероятно, это должно было звучать нахально, но Брюс слышит только бесконечное облегчение. Он рад, что не умер. Скорее всего, это бы убило Альфреда, а он отказывается быть реальной причиной его смерти. — Брюс, — раздается еще один голос и, оу, Кал и правда здесь. — Брюс, как ты себя чувствуешь? — Как будто мне прострелили селезенку, — удается выдавить ему. — Вам правда ее прострелили, — подтверждает Альфред. Его тон чересчур обвиняющий. — Бронебойная пуля. Это чудо, что вы еще живы, с такой-то кровопотерей. — Слава Богу за летающего Супермена, — бурчит Брюс. Справа от него слабо кашляет Кал. — Не за что, — говорит он, а потом этот придурок берет Брюса за руку. — Мне казалось, я уже не умираю. Почему ты держишь меня за руку? — Заткнись. Я спас твою жизнь, мне можно держать тебя за руку. Я не должен оправдываться. Зрение Брюса все еще неясное, но он уже лучше видит. Кал также красив, как он помнит, — даже в таком размытом виде. Его волосы стали короче, чем были, когда он жил с Брюсом, но все же не такие короткие, как у Супермена. Он не зачесал их назад, так что они лениво вьются у затылка. Брюс хочет до них дотронуться, провести по ним пальцами. — Я на обезболивающих? — спрашивает он. Альфред раздраженно смотрит на него. После этого он довольно быстро засыпает или, возможно, теряет сознание. Когда он приходит в себя второй раз, он чувствует себя гораздо более живым. Пальцы Кала все еще переплетены с его, но молодой мужчина заснул, положив голову рядом с рукой Брюса. Он выглядит невероятно умиротворенным, как на картине. Брюс тянет его за руку, будит его. — Эй, — шепчет Кал. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — честно отвечает Брюс так же тихо. Он не знает, почему они шепчутся. — Сколько времени? — Эм, — Кал смотрит по сторонам в поисках часов и в итоге отпускает руку Брюса, чтобы взять телефон со стола. — Три сорок пять дня. Ты спал почти полтора дня. Альфред позвонил какой-то женщине-доктору, когда я принес тебя. Думаю, ее звали… — Ли, — добавляет благодарно Брюс. — Как ты узнал, что я ранен? Кал долго молчит, прежде чем ответить. — Твое сердце остановилось. — Мое сердце?.. — Ненадолго, всего на пару секунд. Но достаточно, чтобы испугаться. Достаточно, чтобы я проверил. — Понятно. — Прости, — говорит Кал. — Я знаю, мне следовало… что-то сказать. Я не могу это выключить, это всегда где-то на периферии моего сознания. Я думал, ты знал. Я говорил тебе про Лоис, я думал, ты понял… что с тобой это работает так же. — Это как же, интересно, я должен был понять, что ты всегда слушаешь мое сердцебиение из твоего рассказа про то, что ты всегда можешь найти свою девушку по ее? Кал смотрит на него, открыв рот, будто думает, не ударился ли тот головой при падении с крыши. — Я отслеживаю и мамино тоже. Чтобы убедиться, что с ней все хорошо. Раньше я так не делал, но после Лютера… Мне нужно знать, что люди, которых я люблю, в безопасности. Иначе я не смогу работать, а это единственный способ, который мне знаком. — Ты меня любишь, — тупо повторяет Брюс. — Ну да, — говорит Кал, и теперь он немного смущен. — Брюс, ты мой лучший друг. — Не думаю, что раньше был чьим-то лучшим другом, — тихо отвечает Брюс. Затем он начинает кашлять, из-за чего ощущает резкую боль в ребрах, и кашель превращается в несолидный хрип. Кал тут же вскакивает на ноги. — Ты в порядке? Мне позвать Альфреда? — Нет, — шипит Брюс сквозь зубы, хватая его за руку. — Нет, я в порядке. — Ты не в порядке, ты… — Я в порядке. Бывало и хуже. Его грудь — будто поле боя, словно по ней только что пробежали сотни лошадей. Он сильнее сжимает пальцы на предплечье Кала, ожидая, пока боль утихнет. — Могу я хотя бы прибавить тебе дозу морфина? — спрашивает Кал с тревогой. Брюс, должно быть, выглядит отвратительно. — Нет, — отказывается он. От морфина он уснет, а кто знает, будет ли тут Кал, когда он проснется, или нет. Кал фыркает с раздражением. — У меня не хватает терпения для твоего обычного мученичества, Б. Альфред сказал нажать на кнопку, если тебе будет больно. — Ты буквально умер за наши грехи, — невнятно произносит Брюс. — Так что кто б говорил про мученичество. Кал сурово смотрит на него, садится, ставит локти на матрац, подпирает щеку рукой. — Если ты не заткнешься и не уснешь, я буду рассказывать тебе истории из моего детства, а вырос я в Канзасе. Я буду много болтать про кукурузу и про белых, которые ведут себя как белые, так что, думаю, тебе легче сдаться. — Я никогда не сдаюсь, — протестует Брюс, но все равно закрывает глаза и чувствует, как немеет тело. *** — Я узнал от Джейсона, — кричит на него очень злой Дик. — Ты почти умер и не подумал, что стоит позвонить мне? — Что значит ты узнал от Джейсона? — Брюс приподнимается, но нижняя половина его тела решает, что это крайне неудачная идея и что его за это стоит наказать. Он с сожалением плюхается обратно на кровать. — Откуда Джейсон знает? — Джейсон прострелил башку тому придурку, который сделал это с тобой, потому что Джейсон, очевидно, знает, что такое семья, даже если показывает это очень извращенным способом. Не то что некоторые из здесь присутствующих — не буду показывать пальцем. — Я не хотел тебя беспокоить, — морщится Брюс. — Ну я тебя поздравляю, потому что я не только беспокоюсь, но я, блядь, в ярости. — Он сидит на краю кровати и внимательно смотрит на Брюса. — Ты в порядке? — Буду. — У него нет времени объяснить или извиниться, как ему стоило бы, потому что он слышит характерный звук, который издает спидстер, когда замедляется, так что он закрывает глаза и ждет, когда все части его жизни столкнуться, будто наблюдает за жуткой автомобильной аварией, но не может ее предотвратить. — Альфред сказал, что тебе нужна привычная пища, — радостно говорит Барри, — так что я принес тебе путин прямиком из Монреаля. — Он резко останавливается, стоит ему увидеть Дика, и хмурится так, что Брюс нашел бы это смешным, не готовься он в этот момент к самому длинному часу в своей жизни. — Ты кто, — произносит Дик, но тон его слишком ровный, чтобы быть вопросом. — А ты кто? — мрачно спрашивает Барри. — Я первый спросил. — А я второй, — щурится Барри. — Я так весь день могу стоять. — Барри, — вздыхает Брюс, уже чувствуя усталость, — у тебя терпение, как у младенца. Ты точно не сможешь проторчать тут весь день. — Чувак, — стонет Барри. — Это не круто, ты сказал ему мое имя! — Это мой сын, — говорит Брюс. Барри приоткрывает рот. — У тебя есть сын? — Брюс, — раздраженно шипит Дик, — кто это? — Барри Аллен, рад знакомству. — Барри протягивает руку. Дик на автомате ее пожимает, выглядя слегка удивленным. — Полагаю, люди называют меня Флэшем. Брюс, — зовет он, поставив на тумбочку желтую коробку с весьма аппетитным запахом, — твой путин остывает. — Спасибо, — говорит Брюс. — Мне нужна вилка. — Если это еще кому-то интересно в этой комнате, — вмешивается Дик, — меня зовут Дик Грейсон, и я все еще не понимаю, что происходит. — В коробке есть пластиковая вилка, — замечает Барри. — Тебе придется есть, как мы, плебеи, потому что вниз я не пойду после того, как за один день пробежал до Канады и обратно. — Я принесу тебе вилку, — говорит Кал, просунув голову в дверной проем и снова исчезнув. Брюс даже не знал, что он в доме. Глаза Дика настолько огромные, что это даже смешно. — Это был Супермен? — Он мой друг, — кивает Брюс. Дик просто смотрит на него. — Меня не было всего год. Кал снова заходит в комнату и приносит не только вилку, но еще и поднос с пустой тарелкой, салфеткой и стаканом воды. Брюс готов его поцеловать. — Я тебя не знаю, — обращается он к Дику, когда высыпает содержимое коробки в тарелку. Он передает поднос Брюсу, а потом снова поворачивается к Дику и улыбается. — Привет, я Кларк. — Ты… не мертвый, — ошеломленно говорит Дик. Улыбка Кларка не меняется. — Я часто это слышу. — Прости, черт. — Дик берет себя в руки. — Я Дик. В смысле Ричард. В смысле Найтвинг. Боже мой, прости. Такая честь с тобой познакомиться. — Стыдоба-то какая, — говорит Барри. — Пойду проверю, не нужна ли Альфреду помощь. — Очень рад знакомству, — усмехается Кал. — Твой отец постоянно про тебя говорит. — Разве? — Нет, — угрюмо ворчит Брюс. — Ты первый Робин, не так ли? — спрашивает он. Дик краем глаза смотрит на Брюса и кивает, когда Брюс не выказывает беспокойства. — Ну тогда — да, говорит. — Брюс, — очень медленно начинает Дик, — ты показывал мои детские фото Супермену? — У тебя нет детских фото, — бормочет Брюс себе под нос. — Я взял тебя, когда тебе было восемь. — У меня есть фотки, где я Робин, — с ужасом вспоминает Дик. Брюс ест с невинным видом. — Могут быть кое-какие, которые я обещал уничтожить, но оставил на всякий случай, — ухмыляется он. Калу становится жалко Дика, и он успокаивающе хлопает его по плечу. — Была одна история, про гигантского пластикового динозавра, но я совершенно уверен, что это чересчур высокая степень унизительных детских воспоминаний. Облегчения Дику это совсем не приносит. — Мне стоило их сжечь, когда у меня был шанс, — сетует он. Он уходит спустя час, после того как заставляет Брюса пообещать, что тот будет держать его в курсе о своем здоровье. Брюс хочет что-то сказать, когда они с Калом остаются в комнате вдвоем. Что-то вроде: «Я знал, что вы поладите». Или: «Так как, я правильно воспитал своего сына?» Вместо этого он прикусывает щеку и произносит: — Теперь ты зовешь себя Кларком? — Да, — отвечает Кларк, смотря себе на ботинки. — Я живу с мамой, и она меня так назвала, понимаешь? — Значит, ты снова чувствуешь себя собой? — Нет, — говорит Кларк, — но уже близко. *** Диана сидит у его кровати и размышляет: — Я все время забываю, какой ты хрупкий. — В смысле, люди? — Нет, — она грустно, но добродушно улыбается. — Ты. *** Ему лучше. Рана затягивается, заживает, становится шрамом. Он надевает костюм, шнурует ботинки и снова прыгает в ночь, будто ничего не случилось. Преступник кидает его в стену, и его тело кричит; он неправильно приземляется на бок, и его кости ноют, когда он встает на следующее утро. Одеться, выйти и повторить. Так и живем. *** Есть легкие ночи, спокойные ночи. Есть дни, когда мир затихает. В эти редкие мгновения Бэтмен, заканчивая патрулирование, ждет у горгулий на кафедральном соборе, и, когда встает солнце, на горизонте появляется фигура в синем. Кларк рассказывает ему про Марту, про ферму, про то, что все в Смолвиле знают, но молчат. Он рассказывает Брюсу про Лоис, как она дала ему пощечину, когда он наконец появился, открытый и беззащитный. Как она плакала у него на груди, крепко его обнимала, прижимая близко, еще ближе. Как она еще носит его кольцо на цепочке на шее. Как она поцеловала его в щеку и взяла его лицо в ладони, коснулась его лба своим и прошептала: «В другой жизни». Как он любит ее больше, чем Солнце Землю, но больше не знает, как ее касаться; как он одновременно благодарен и опустошен. Он рассказывает Брюсу о спасенных детях, о тех, кто звал его Мистером Суперменом, о тех, кто звал его Иисусом, о тех, кто не звал, просто плакал. Он рассказывает Брюсу о жуткой усталости, о том, что его скелет ощущается, как храм, о том, как люди хотят молиться в его теле, но временами единственное, чего он хочет, — просто лечь спать, в одиночестве. Где-то далеко. Как он улетает в стратосферу, когда голосов в его голове становится слишком много, как однажды он разрезал облако на две части и заставил пойти дождь, как даже рядом со звездами, если он сосредоточится, он все еще слышит дыхание Брюса, ровное, как ветер. Брюс наблюдает за ним и думает: «Боже, Боже, это грешно, хотеть, чтобы он любил только меня? Боже, это грешно, хотеть, чтобы Твой сын меня коснулся?» *** Когда человек в зеленом ореоле света однажды появляется в Готэме, первая мысль Брюса: «Да Бога ж ради, его не было в списках Лютера». — Это мой город, — рычит он, стоит незнакомцу начать размахивать вокруг зеленой астральной проекцией, способной по-настоящему пробивать здания. — Бери свою светящуюся палочку и проваливай. — Вообще-то, — парень ухмыляется, — я Зеленый Фонарь? Так что весь этот космический сектор — моя территория. Прости. — Брюс его игнорирует, стреляет крюком и балансирует на крыше. Придурок левитирует, чтобы поравняться с ним. — Ты не видел гигантского летающего монстра? — имеет он наглость спросить. — Тебя видел, — бормочет Брюс. — Это считается? Зеленый Фонарь безучастно смотрит на него. — Ха-ха. Очень смешно. Слушай, Бэтс, я знаю, что, по общему мнению, ты здесь большая шишка, но у меня нет времени на твои альфа-самцовые выступления. Я ищу одно создание, скорее всего, — пришельца. Ты не их фанат, так что почему бы тебе не дать сделать мне мою работу? — Ты будешь удивлен, — с иронией произносит Брюс. У него буквально не остается времени сказать что-то еще, потому что Зеленый Фонарь не врал, и в Готэме и правда появился гигантский летающий монстр, в настоящее время он направлявшийся прямо к ним. — Пригнись! — кричит Брюс, но Фонарь не слушается, он вытягивает руку и строит неоновый зеленый куб вокруг их обоих, чтобы существо отскочило от него, оставляя их невредимыми. Того же нельзя сказать о здании, на которое приземляется создание. Бетон трескается под его весом, куски летят во все стороны. — Отнеси нас в порт! — приказывает он Зеленому Фонарю. — Быстрее, мы должны увести его от обычных людей! — Куб тут же начинает парить, но монстр прыгает и приземляется сверху, значительно его встряхивая. Справа от Брюса плечи Зеленого Фонаря видимо напрягаются, когда он пытается сосредоточиться на своем творении, пока мир вокруг них дрожит, будто наступил конец света. — Мастер Брюс, — говорит Альфред в его ухе, — я потерял изображение. — Погоди пока, — шипит Брюс сквозь зубы. — Фонарь. — Я пытаюсь. — Пытайся усерднее, — приказывает Брюс холодно, — Нам нужно убрать его из города. Куб держится, пока они не попадают в доки, но и то с трудом. Брюс перекатывается достаточно быстро, чтобы не стать бэт-пюре, когда монстр падает вместе с ними, стоит творению Фонаря пропасть. Это нечестная битва. Зеленый Фонарь продолжает создавать ярко-зеленые объекты, которыми бьет по твари, а Брюс кидает гаджет за гаджетом, но все без толку. Существо только становится еще злее. По крайней мере, оно не проявляет никакого желания вернуться туда, где могло бы навредить людям, удовлетворенное тем, что может швырять Брюса в кирпичные стены. — Мастер Брюс, — шипит Альфред через наушник после того, как Брюс в третий раз за две минуты оказывается лицом в земле, — я вызываю подкрепление. Брюс прикрывает глаза на долю секунды, но этого хватает, чтобы изображение когтя Думсдея, протыкающего грудь Кларку, промелькнуло перед его глазами. — Нет, — ворчит Брюс. — У нас все под контролем. — Нет, — спокойно отвечает Альфред, а потом отключает Брюса. *** Небо разверзается, и спускается Диана, как видение, как ангел. На ней доспехи, великолепные и золотые, и она издает боевой рев, когда поднимает свой меч. Голова существа падает к ногам Брюса, в глазах Дианы — огонь, на лице — брызги крови. — Это было просто. — Она широко улыбается. Тогда и открывается портал. *** Везде монстры. Летают, визжат, царапают их, как стервятники, как летучие мыши. Неожиданно Брюс понимает, откуда пришло странное чувство осведомленности — это те крылатые твари из его кошмара, который был как раз до Барри. Нет времени, чтобы анализировать, что это значит, — даже для такого ума, как у Брюса, потому что в ткани мироздания дыра, и эти твари продолжают оттуда ползти. — Альфред! — кричит Брюс, пиная монстра в грудь и посылая его к Диане, которая разрубает его напополам мечом. — Альфред, где Флэш? — Мистер Аллен борется с собственной порцией существ в Централ-Сити, сэр. — Супермен? — На Метрополис тоже напали. По каналу возникают помехи, и конец речи Альфреда не слышно, и неожиданно появляется еще один голос, более молодой и слегка паникующий: — Бэтмен? Бэтмен, ну же. Би, пожалуйста, ответь. Он наклоняется, чтобы избежать удара ноги, стреляет крюком и опускается на оцинкованный фронтон выше склада. — Найтвинг, это Бэтмен. Доложи ситуацию. — Би, слава Богу. Тут везде летающие ящерицы, а люди говорят, что ты умер. — Я не умер, — скрипит Брюс. — Ты можешь там сам справиться? — Да, — говорит Дик. Брюс слышит его неуверенность, даже если она длится всего несколько секунд. — Я не один, — продолжает он. — Бабс приглядывает за мной. На пять этажей ниже кричит Зеленый Фонарь: — Бэтс, как насчет помочь? — Будь осторожен, — говорит Брюс Дику, приготовившись снова вступить в схватку. — Ты тоже, — отвечает Дик, но Брюс его не слышит — он проделывает себе путь сквозь трупы и чешую. *** Есть человек, его тело на половину компьютер. Он говорит, что может закрыть портал. Он говорит, что дальше будет хуже. Брюс не доверяет ему, но доверяет Барри: Барри говорит, что он дрался на стороне Флэша, как только первая тварь прилетела. Его зовут Виктор Стоун, и он парень из третьего файла базы Лютера на мета-людей, тот, кого Брюс нигде не мог найти. Его ум работает по квантовой механике, и половина его лица поглощена белым металлом. Он может стрелять лазерными лучами из покрытых сталью рук, а на его спине есть ракета, но среди этого хаоса, покрытого запекшейся кровью, он приседает рядом с потерянным маленьким мальчиком и достаточно долго его укрывает, чтобы объяснить, что происходит, и отнести его в безопасное место. «В этом мире еще есть добро», — сказал Брюс Диане на похоронах Кларка. Этот бой для богов, гигантов. Брюс окружен величием, людьми, которые могут сжечь мир одним движением, людьми, которых он зовет своими друзьями. Один монстр бьет его по руке — небольшая царапина, достаточная для того, чтобы замедлить его на минуту, схватиться за окровавленный костюм, но Диана рычит и бросается на тварь, душит ее своим лассо. — Я могу сам о себе позаботиться, — ворчит Брюс, когда она опускается на колени рядом с ним, туша монстра распадается на куски. Он имеет в виду «спасибо». — Не за что. — Она смеется красиво, как гром. В другой жизни он выбрал бы ее, он знает. Он бы положил мир к ее ногам за одну только эту улыбку. Но сейчас это эта жизнь, эта вселенная. В этой вселенной Супермен падает с неба, как снаряд, и сердце Брюса трепещет от иллюзии безопасности. Даже когда он идет сквозь останки захватчиков из других миров, даже когда все большее их количество выпадает из портала, который они собираются закрыть, стоит появиться Супермену — и сердце Брюса ускоряется на доли секунды, прежде чем вернуться к норме и забиться в ритме уверенности, доверия, веры. *** Они дерутся спина к спине, как хорошо отлаженный механизм. Их тела работают в тандеме, двигаясь на мышечной памяти. Брюс шепчет, и Кларк бьет. Брюс распыляет газ, а Кларк режет сквозь туман, как бритва, — монстры падают там, где они появляются. Брюс прыгает, и Кларк ловит его, всегда. Это простая хореография, доведенная до совершенства, как будто все их совместные ночи на патруле должны были привести к этому, как будто это вершина их совместной работы. Красный сочится из его глаз, Кларк — как Арес, Кларк — как олицетворение войны. Брюс — его тень, Брюс — его плащ, Брюс — божество смерти, которое всегда следует за Войной. *** Один из монстров втыкает свой коготь в плечо Кларка, и Кларк кричит от боли, когда нападающий машет крыльями и улетает со своей наградой. Диана бросает лассо и ловит их обоих, тянет их обратно на землю. Они падают и катятся, Кларк пинает монстра со всей силы, коготь все еще глубоко в его плече, держит его. — Кал, — выдыхает Брюс очень тихо, так тихо, что услышит только кто-то с суперслухом, кто-то, кто уже настроен на его частоту. Кларк застывает, смотрит на него. Это все, что нужно Брюсу, это мгновение, эта секунда неподвижности. Он прицеливается и стреляет, и голова твари взрывается с весьма удовлетворяющими брызгами крови. В плече Кларка рана, но Брюс видел, как он умер. Разделить по категориям легко. Сначала дерись, волноваться будешь потом. — Я в порядке, мне просто нужно солнце, — говорит Кларк, когда ловит взгляд Брюса. — Если мы это переживем, — кричит Брюс, когда Кларк снова взмывает в воздух, пытаясь столкнуться с особенно большой тварью, — я отвезу тебя на Багамы. Справа от Брюса издает смешок Зеленый Фонарь. — Господи, снимите комнату. Брюс думает, что может к этому привыкнуть. Конечно, за минусом злобных летающих тварей. К команде. «У тебя всегда была команда», — говорит тихий голос у него в сознании. Он подозрительно похож на Альфреда. «Нет», — хочет он ответить. — «Что у меня было — так это семья». *** Когда портал закрывается, Кларк падает на колени. Как будто все силы разом покинули его, оставляя его тело, как старую марионетку. Его левое плечо все еще в крови, и он тяжело дышит. Брюс никогда раньше не видел, чтобы тот пытался отдышаться. По крайней мере, не с той… не с той ночи. (Он помнит. Он помнит, что кожа Кларка была в синяках, что его руки дрожали. Он помнит, как Кларк полз по полу, стараясь убежать от него. Он помнит, как пальцы Кларка впивались в его предплечье, как он думал, что снова почувствует себя живым, если, докажет, что пришелец не бог и не человек, как он провалился по всем фронтам.) — Я в порядке, — снова говорит Кларк, когда Диана приседает подле него и кладет руки ему на лицо. Он подается на прикосновение. Небо черное уже какое-то время. А Кларку нужен солнечный свет. — Фонарь, — спрашивает Брюс, — можешь его поднять? Ему нужна солнечная энергия для регенерации. Зеленый Фонарь молча кивает и идет к Кларку, но Кларк качает головой, все еще находясь рядом с Дианой. — Нет. — Он морщится. — Сначала гражданские. Мне опасность не грозит. — Он открывает глаза, ищет взгляд Брюса. — Брюс, — просто зовет он. Брюс приседает рядом, упираясь в землю одним коленом. Он снимает одну перчатку, осторожно поднимает руку, чтобы убрать волосы со лба Кларка. На его лице грязь и кровь, и Брюс не знает, сколько этой крови принадлежит ему. Он хочет его поцеловать. Он хочет его начисто облизать. Он ничего из этого не делает. Вместо этого он бормочет: — Тебе надо отдохнуть. — Помоги остальным, — говорит Кларк. — Потом возвращайся и забери меня домой. *** Когда они заходят в Пещеру, Диана снимает свои доспехи прямо при них, кусок за куском. Кларк едва ли в сознании, его лицо прижато к плечу Брюса, а Брюс слишком устал, чтобы волноваться о том, что она голая и грязная посреди его подвала, или о том, что она решила пропустить душ и пошла в свою комнату, как викинг, следующий в Валгаллу. — Давай, — шепчет он в волосы Кларка. — Нужно тебя помыть. Под горячей водой, смыв красное, Кларк снова похож на человека, мягкого и невинного. Брюс моется сам быстро и четко, смотрит на него время от времени, чтобы удостовериться, что он не поскользнулся и не ударился головой о кафельный пол. Когда они выходят, чтобы вытереться, мускулы Кларка блестят в искусственном свете, капли бегут по его торсу. — Хватит, — говорит он, когда снова ловит взгляд Брюса, и в животе у Брюса все застывает. Он открывает рот, чтобы извиниться, но Кларк продолжает: — Я не планирую снова умирать. — Я не… — Ты пялишься на меня с тех пор, как меня ранили. Я в порядке. — Он надевает чистые боксеры, которые ему оставил Альфред, бросает полотенце в корзину с грязным бельем. — Даже если бы я умер, это была бы не твоя вина. Как и в первый раз. — Это ложь, — цедит Брюс, сжав зубы. — И мы оба это знаем. Кларк какое-то время смотрит на него молча, а потом отворачивается, признавая поражение. — Не сегодня. Ради бога? Я не могу говорить об этом сегодня. — Не сегодня, — соглашается Брюс. «Сегодня» — это все равно фигура речи. Часы на стене показывают 5.39, то есть солнце будет пробиваться сквозь занавески, когда он отведет Кларка в комнату для гостей. Он думает, сможет ли убедить его поспать на веранде. Скорее всего, нет. Ему захочется комфорта матраца. — Давай, — настаивает он, надеясь, что сказал это нежно, поддразнивая. — Я старик, мне нельзя так долго не спать. — Брюс, — говорит Кларк, когда они подходят к его двери, его пальцы обвивают запястье Брюса. — Я попросил забрать меня домой. «Я забрал», — первая мысль Брюса. «Я забрал». На долю секунды ему кажется, что он ошибся, не понял, что Кларк хотел на ферму. Но взгляд Кларка обжигает кожу, напряженный, как пламя. Его указательный палец касается пульса Брюса. Его тело изогнулось, словно вопросительный знак, словно круглая скобка, он стоит спиной к двери. — Да, — говорит Брюс, — ты просил. Он позволяет Кларку и дальше держать его за запястье и продолжает идти по коридору. Кларк не отпускает руку, когда он открывает дверь в свою комнату, не отпускает, когда он садится на кровать. — Я не слишком хорошая компания, — замечает Брюс, отводя взгляд на окно, через которое видны розовые и оранжевые облака. — Я знаю о кошмарах, — пожимает плечами Кларк. — И ты можешь пинать меня во сне, если хочешь, синяков все равно не будет. — Он хищно улыбается. — Есть люди более достойные любви, — говорит Брюс, и как это слова так легко скатываются с языка? Как они упали с его губ, будто вода, когда все это время они жгли огнем в его венах, как яд, как проклятье? — Я не хочу достойных, — отвечает Кларк. — Однажды ты сказал мне, что Супермен существует для таких как ты. Его рука все еще держит руку Брюса, его палец теперь выводит пламенные узоры на ладони Брюса. — Позволь мне спать рядом, — шепчет он. Его голос слегка ломается, как в тот раз, когда он рассказал Брюсу о холоде. — Я устал, Брюс, я просто хочу почувствовать себя в безопасности. Когда он прижимается к Брюсу, когда его дыхание опаляет шею Брюса, тупая боль в груди Брюса исчезает, будто черная дыра рассосалась. Комната утопает в солнечном свете, лиловый медленно превращается в желтый. Снаружи, Брюс знает, просыпается город, уже думая о возрождении. Снаружи, Брюс знает, мир верит в Бога, спящего в постели Брюса. *** Однажды в дождливую среду Брюс пытался поцеловать Диану. «Некоторые божества вне досягаемости человечества», — сказал он себе той ночью. Некоторым идолам можно приносить подношения, но не любить их. Кал-Эл с Криптона целует его вечером солнечного четверга. На его левом плече свежий шрам, и его оставил не Брюс. Его руки обжигают кожу на спине Брюса, как будто его обнимает сам Гелиос. Брюс обращается к нему по двум его именам и целует его шею, целует его позвоночник, целует внутреннюю сторону его бедер. Глаза Кал-Эла по цвету как Индийский океан, синие, и он шепчет в миллиметре от его губ: «Да».
