(Не)знакомы

Они встречаются на обочине какой-то грязной и размытой дороги. Один из них — тот, что темноглазый — просто лежал на траве, другой же — который с белыми волосами — медленно брёл вдоль «трассы». Маленький, хилый мальчик споткнулся о ветку, как устало подумал, и упал. Где-то рядом послышался мученический стон, и, повернув голову, Ацуши увидел такого же ребёнка, как и он: избитого, уставшего и абсолютно потерянного. Сил на слова нет, поэтому приходится легонько потормошить мальчика за плечо, стараясь не задевать чёрные гематомы. Он разлепляет глаза и смотрит как-то слишком обречённо-смирительно, словно готов к… — Кто ты? — голос надломанно-хриплый и Ацуши, отвечая, нисколько не удивляется, что он говорит так же. — Ацуши Накаджима. Пошли вместе. Ацуши честно не знает зачем предложил это едва знакомому человеку, который, в общем-то, больше походит на труп, чем на живого. Джун честно не понимает почему согласился, вставая и даже вяло отряхивая с помятой грязной рубашки клочки грязи, травы и пыли. Спустя десяток лет Накаджима будет думать, что это, должно быть, от страха одиночества. Спустя десяток лет Ямомото будет предполагать, что это, несомненно, от того, как они были тогда до безобразия похожи. Заляпанные грязью, склеенные от пота волосы нельзя было назвать белыми или даже серыми. Это просто была какая-то бесцветная ересь, свисающая с чужого и измождённого лица. Круглые, большие глаза янтарного цвета до одури жалкие и красные от слёз не могли идти в сравнении с его колючим и устрашающим, как он наивно полагал, взглядом. Джун не видел жалости, лишь бесконечную заёбанность — это странное слово от старших довольно легко вписывалась в образ мальчишки напротив. Брести по размазанной дождём дороге неделю — откровенно погано, особенно если ты ещё до этого ходил незнамо сколько. Они набредают не то на запущенное село, не то в трущобы. А может это всё вместе. — Как тебя? — задаёт вопрос Ацуши спустя день их похода. Наверное, если бы ещё остались хоть какие-то силы, то Накаджима услышал бы занимательную шутку. — Джун. Ямомото. — голос до сих пор хриплый, а горло страшно дерёт. Кажется, он заболел. Они пристроились в какой-то развалине близ полуразрушенного супермаркета. Там регулярно кто-то бывал, по углам то и дело виднелись иглы или россыпь порошков. Джун прекрасно знал, что подобное есть нельзя и очень разозлился на своего товарища, когда он предложил попробовать это. — Имбецил, это наркотики! Кажется мальчик получил культурный шок и лёгкую травму. Ну, это было поправимо. Нужно было лишь примкнуть к другой стае — думал Джун, пока не увидел, как дети, такие же дети, как они, не убили другого ради еды и обносок. Оба парня мигом поняли, что отсюда надо как-то свалить. Если ещё раньше они могли есть хотя бы насекомых или, не вспоминать бы ещё полвека, траву, то здесь с этим был полный пиздец. Да тут даже воду нормальную нельзя было найти — ближайшая река была загрязнена. Выбирать, тем не менее, не приходилось. А потом случилось это. Ацуши ненавидел себя. Его друг быстро понял это и неуклюже старался приободрить, не признавая своей заботы. Сам же мальчик с жёлтыми глазами часто просыпался посреди ночи с заплаканными глазами и сбитым сердцебиением. Крики были неконтролируемы. Как не был под контролем его тигр. О, Джун тогда знатно обосрался. Хрен бы кто был спокоен, когда над тобой нависает страшная морда с острыми клыками и капает слюной на лицо. Подумать только, его тогда чуть не сожрал собственный друг! — Накаджима*, мать твою, что это, блядь, было?! — он кричит этот вопрос в его ухо, хватаясь за раненную ногу. А Накаджима не отвечает — он вообще лежит, как кукла, разве что слабое дыхание слышно. В ту ночь они заметно отдалились. Ямомото шарахался от своего товарища угрозы без остановки, бережно хранил подобранный с земли тупой нож и острый осколок стекла. Накаджиме было не лучше. Он прекрасно видел, как друг его боится. Как ненавидит. Теперь он был не недавним, но чертовски близким товарищем. Теперь он был тварью, опасностью, которая ночевала в отдельном подвале, привязанная к жёсткой кровати всем, чем можно было. — Отойди, блядь, монстр! Это стало последней каплей. Монстр. Он монстр. Тварь, которая жрёт всех без разбора. А ведь его нога так и не прошла. Рана затягивалась крайне медленно. Не то, что у Ацуши. Однажды он просто ушёл, нацарапав что-то корявое на гнилом столе. Однажды он понял, что ему не место здесь. Он уйдёт вглубь, уйдёт как можно дальше. Только вот не думал он, что за ним пойдут. Только вот не ожидал Джун, что ему будет не радостно, а так противно. Стало чертовски пусто, одиноко. Только сейчас Джун понял, что Ацуши, вообще-то, не виноват. Что это не он хочет его убить. Голова говорила, что надо забить. Он и забил на два месяца, пытаясь найти выход. Он хорошо знал, что проходить трущобы насквозь неразумно. Как неразумно тащиться куда-то только на одной интуиции в поисках идиота. — На… Накаджи… ма… Джун обрывисто шепчет имя своего товарища, испуганно глядя на белоснежного и агрессивного тигра перед собой. Нога всё ещё болит и это ему отнюдь не кажется. Чёрт, какой же он идиот! Надо было бросать этого Ацуши, надо было валить по окраине, надо было думать мозгами! В его глазах страх, губы сами изгибаются испуганной и больной улыбке. Он же узнает его? Он же… он же знает, помнит! Чуда не произошло. Пасть раскрывается и шерсть окрашивается в красный.

***

Ацуши хватается за бетон когтями посреди ночи. Джун тихо трясётся в землянке. Они ожидаемо не находят друг друга. Черноглазый пытается идти вдоль равнин и выходит в город спустя год с лишним. Он вновь вступает в приют, старается учиться, но мысли не покидают его. Вдруг с ним, Ацуши, что-то случилось? Вдруг он умер или убил кого-то? Вдруг связался не с теми? Холодное понимание прошибает, когда янтарные глаза можно различить прямо перед собой. Горечь подкатывает к глазам и горлу, но он, Джун, может лишь вежливо улыбнуться. Ему отвратно, ему противно. Хочется закопать себя под асфальтом и стереть этому испуганному мальчику равнодушному парню память о себе. О предательстве. Хочется вскрыть вены, утопиться и повеситься. Но Джун терпит, Джун не сдаётся, надеется на что-то, продолжая делать вид, будто бы совсем не понимает, кто сидит рядом с ним за соседним столом в клубе видеоигр. Будто бы не его он часто видит на улице. Ацуши истерично смеётся, прикладывая дуло родного пистолета к голове своего друга. — Хей, Ямомото-кун, а ты действительно не помнишь меня? Парень только ещё больше заводится, стоит увидеть страх в глазах этого подлеца. — Н-накаджи-има, я… — Спасибо. Джун ошарашенно повернул голову к преступникуиятелю, совсем забыв об оружии, направленном на него. — Спасибо? — Ну да, благодаря тебе я не подох и не сожрал единственного за всё время друга. Разве за это не благодарят? Их странный разговор заканчивается, а больше — ни таких же ненормальных, ни обычных — не было. Они растут, незримо присутствуя рядом. Где-то промелькнут янтарные глаза, где-то ярко-жёлтая куртка Ямомото. Однажды он устраивается в ВДА бухгалтером, разбирая тонны бумаг и документов. Однажды в его доме появляется тигр. Однажды… — Привет, Джун**. Ключи выпали из рук. — Что ты… в смысле? Непонимание и смятение читается слишком сильно. — Не ввязывайся в неприятности и не разговаривай с основной силой этого агентства. Я не хочу, чтобы ты захромал на ещё одну ногу или умер. Похлопывание по плечу отрезвляет. Они смотрели друг другу в глаза и фальшиво-доброжелательно, немного слабо, как и полагается это делать для малознакомых личностей, улыбались при «первой» встрече. Они устали прятаться от внимания мафии (которой, впрочем, всё было известно прекрасно) и агентства. Они устали видеться открыто не больше, чем раз в пару месяцев. Как и всегда, Ацуши нихуя не предупредил о своём замысле дебильного и откровенно идиотского «официального» знакомства.