И лишь в его глазах я вижу свое отражение. Часть вторая

      В лесу на окраине Готымска было тихо. В воздухе витал запах прелых листьев и влажной почвы, время от времени где-то кричала птица и ей вторила еще одна. Ветер срывал последние листья с деревьев, и они мягко опускались на пока еще голую землю. Скоро ее белым покрывалом укроет мягкий снег и скроет под собой воспоминания о лете.       Казалось, в таком удивительном месте просто не может случиться что-то ужасное, но это было ошибочное мнение. Именно в этом лесу за последние пять месяцев произошло уже седьмое нападение на грибников. Степан Данилов, сидя на корточках, покусывал нижнюю губу и, нахмурив брови, внимательно изучал тело. Видимых повреждений не было видно, и он уже собирался махнуть санитарам, чтобы уносили труп, как затрезвонил телефон. — Данилов. Слушаю, — ответил он, не сводя глаз с мёртвой женщины. — Стёп, — голос Амелиной дрожал, и Степан весь напрягся. Холодный ветерок пошевелил его волосы, и он почувствовал, как по спине засеменили мурашки. — Лёня серьезно ранен. Огнестрел с довольно близкого расстояния. Его отвезли в нашу больницу, врачи борются за его жизнь…       Данилов не дослушал. Он уже мчался со всех ног к служебной машине, и в голове у него стучала только одна мысль — это ошибка. Это какая-то дурацкая шутка. Розыгрыш.       Сердце колотилось, как сумасшедшее, перед глазами все расплывалось чернильными пятнами, и потом он так и не смог ответить на вопрос Романа — как же он все-таки доехал до клиники в таком состоянии. Какая-то неведомая сила сама несла его туда, к нему… К любимому старлею. «Это шутка, это всего лишь шутка», — старался уговорить он сам себя, но мерзкие щупальца страха сдавливали горло, а внутри все обратилось в лёд.       Влетев в больницу, он едва не сбил с ног санитара, но шагу не сбавил. Скорее. Бежать туда, к нему. Вот и реанимация, еще несколько шагов… Рука легла на дверную ручку и приготовилась дернуть. — Стёпа, нет! Стой! — раздался знакомый голос. — Туда пока нельзя, идет операция.       Чьи-то сильные руки усадили Степана на лавку, и он вперил взгляд в табличку над дверью операционной. «Идет операция» — гласила надпись, подсвеченная ярким красным светом, который резал глаза. — Стёп… — услышал он голос Рогозиной. — Что произошло? — смог он выдавить, совершенно не узнавая своего голоса. — Огнестрел. Леонид и Сергей собирали улики и не видели, что злодей спрятался в яме, между деревьями. Пуля прошла навылет, и у Леонида была большая кровопотеря. Операция крайне сложная, ему переливают кровь. — Я могу его увидеть? — Конечно, как закончится операция, — заверила руководитель ФЭС.       После того, как погасла набившая оскомину надпись «Идет операция», из палаты вышел знакомый Степану хирург. Он не однократно спасал жизни сотрудникам ФЭС, да и многих простых людей вытаскивал с того света. Под его глазами залегли темные тени, и сам он выглядел изможденным. — Мы сделали все что в наших силах, — оповестил доктор, переводя взгляд серьезных серых глаз с Рогозиной на Данилова. — Эти сутки станут для него решающими. И мы пока не знаем, задета ли нервная система. Это мы сможем понять только после того, как Леонид очнется. — Я могу войти?       Доктор испытующе посмотрел на Степана, но, увидев быстрый кивок Рогозиной, вздохнул и ответил: — Конечно.       Леонид лежал на широкой постели совершенно белый и походил на бесплотного призрака. На бледную тень того Леонида, которого знали и любили совершенно все. На его лице была кислородная маска, из руки торчала какая-то трубка, противно пищала аппаратура.       На ватных ногах приблизившись к раненому Леониду, Степан стиснул зубы, чтобы не заорать от невыносимой боли, которая прожгла его сердце. Он лишь издал сдавленный стон и практически упал на стул, который кто-то заботливо поставил рядом с больничной койкой. Дверь позади него скрипнула, но Степан даже не шелохнулся. Он не сводил пристально-напряжённого взгляда со своего старлея, словно желая излечить его таким образом. Как будто рана может затянуться от одного только взгляда или от той любви, которая жила в сердце Степана. Если бы… Степан сжал руки в кулак с такой силой, что костяшки побелели. — Я не уйду, — сказал он Рогозиной, ощутив возле себя легкое колебание воздуха. — Никакая сила не заставит меня покинуть палату. — Тебя никто и не выгоняет. Ты ему сейчас нужен, как никогда.       Не говоря больше не слова, начальник ФЭС почти бесшумно вышла, оставив Степана один на один с лежавшим без сознания Леонидом. Хотя нет. Они точно были не одни. Где-то поблизости притаилась эта мерзкая костлявая старуха с косой. Возможно, она стоит у изголовья постели и выжидает, злобно ухмыляясь.       Отбросив мрачные мысли, Степан взял Лёню за руку.

***

      В палате, с тихим потрескиванием, мерцал противный жёлтый свет. Негромко пищали приборы, где-то за дверью переговаривался медперсонал. Дыхание Леонида было спокойным и ровным - немного успокаивало и вселяло надежду, что все не так страшно.       Время для Степана остановилось. Он не знал, сколько прошло времени, не видел, как за окном день сменился ночью. Он сидел возле своего любимого старлея, держа его ледяную руку в своей руке, и время от времени прижимался к ней губами, желая согреть и вдохнуть в него таким образом жизнь. Однажды он даже задремал, но сон был беспокойным и мрачным. Проснувшись, Стёпа испуганно уставился на монитор, который показывал сердечный ритм, и лишь тогда немного успокоился. Засыпать снова он боялся. Боялся, что уснет, и в это время Леонид… Нет, ни в коем случае нельзя об этом думать.       Под утро ему показалось, будто бы Леонид пошевелил пальцами, но скорее всего это подсознание выдавало желаемое за действительное. Время от времени заходил кто-нибудь из персонала. Леониду меняли капельницу, проверяли дыхание и реакцию на свет, измеряли давление. Степан ни о чем не спрашивал. Должно быть, он просто боялся услышать неутешительный прогноз. Тем не менее, каждый раз ему говорили, что все стабильно и ободряюще улыбались ему. И что самое удивительное — никто не проявлял агрессии или ненависти, хотя все прекрасно понимали, что Степан сидит тут, словно приклеенный, не просто так.       Когда на улице начало светать, в палату реанимации вошёл доктор Ткачёв. Его Степан знал очень давно и был рад его появлению. Ткачёв славился тем, что практически выдирал пациентов из когтистых рук смерти. Как Ткачёв сам однажды пошутил — она ему все припомнит рано или поздно. Должно быть, это Рогозина подсуетилась и вызвала его из Питера. — Простите, Степан. Я приехал, как только смог.       Степан кивнул, не в силах разговаривать. Врач тем временем провел тщательный осмотр и удовлетворённо кивнул.  — Что ж, местные врачи сделали действительно все, что было в их силах. Худшее позади. Самое главное, что не задеты жизненно важные органы, а так парень молодой, восстановится. Теперь остаётся только ждать, когда он придет в себя.       Степан снова кивнул. Ткачёв подошёл, по-отечески похлопал его по плечу и вышел из палаты.       Ждать. Именно это было самое сложное для Данилова. Но с другой стороны, что еще он мог сделать? Он чувствовал себя совершенно беспомощно, словно ребенок, заблудившийся в чаще леса, и мог лишь молча смотреть на своего старлея. Если бы не чуть подрагивающие веки, можно было бы подумать, что Леонид мертв. Ничего в нем сейчас не напоминало того обаятельного парня, который запросто шутил с лаборантами и который своей улыбкой мог покорить кого угодно. Даже их суровая начальница ни раз смеялась над его шутками.       Перед внутренним взором Степана всплыло смеющееся лицо Леонида, его задорная улыбка, его заразительный смех. Он помнил до мелочей их разговоры ни о чем и обо всем, жаркие поцелуи, крепкие объятия. Все еще ощущал его горячее дыхание у себя на щеке, и слезы сами собой покатились из его глаз.       Степану было страшно. Безумно страшно. Страх заполнил все его сознание, вытеснив из него другие эмоции, въелся в легкие, не давая нормально дышать, слился с потоком крови, отравляя ее. От осознания того, что Леонида может не стать, Степан начал задыхаться. — Лёнька, ты мне нужен, — вцепившись своими пальцами в недвижимые пальцы своего парня, шептал Степан. — Ты же знаешь, без тебя я не смогу.       Под вечер второго дня ничего не изменилось. Леонид все так же не приходил в себя, но врачи говорили, что динамика положительная. Степан еле держал себя в руках, чтобы не наорать на медперсонал. Какая к черту положительная динамика, если Лёнька все так же находится без сознания, и никто не знает, сколько он еще вот так пролежит. Но он осколками сознания понимал, что врачи делают и так все, что от них зависит. И даже немного больше.       Несколько раз заходили коллеги. Амелина крепко обняла, шепнула короткое «держись», погладила Леонида по плечу и, смахнув слезу, выпорхнула за дверь. Березин и Лисицын с одинаковыми суровыми и мрачными лицами немного постояли у постели Субботина, потом Костя покачал головой, как бы между делом протянул: — Мда-а-а, — и они с Романом, словно сиамские близнецы, вместе вышли прочь. Успокаивать Степана они не пытались — слишком давно знали его и понимали, что слова это всего лишь слова, и, как говорили у них в ФЭС, — их к делу не пришьешь.        Потом вновь наступила ночь. Временами в коридоре раздавались шаркающие шаги санитарки Агафоновны. Эта добрая женщина приносила Степану пирожки собственного приготовления, и Данилов съедал их, совершенно не чувствуя вкуса. Агафоновна вздыхала, сочувственно гладила Степана по плечу и семенила дальше по своим делам.       Сквозь пелену боли Степан слышал разговоры. «Кажется пойдет снег. Рано в этом году. У Смирнова жена ногу сломала вчера». И Степан даже запомнил, как подумал тогда, что лучше бы Лёнька сломал ногу, чем вот так… Мысль, конечно, была безумная и лучше бы, конечно, с Леонидом вообще все было в порядке.       Сейчас они могли бы, удобно устроившись на диване, смотреть любимый Лёнин сериал, который он никак не мог досмотреть из-за загруженности на работе. Они опять бы начали спорить, кто из персонажей достоин уважения, а кого придушить мало. Леонид, как всегда, закатил бы глаза и назвал Стенапа занудой, а Степка рассмеялся бы на это заявление. Потом они бы долго с упоением целовались, пока у обоих не закончился воздух.       В груди снова заныло.       На третий день тяжелого ожидания в палате интенсивной терапии появился Сергей Майский. Он прошел к постели Леонида, посмотрел в его бледное лицо и удрученно покачал головой. Затем он приблизился к Степану, выудил из бумажного пакета стаканчик, из которого доносились ароматы кофе, и протянул его Степану. — Ты тут сколько уже просидел? — задал он вопрос. — Ты дальше туалета вообще не выходишь? Весь вон отощал, кожа да кости. Да и в душ не мешало бы сходить. — Я боюсь, что если отойду хоть на минутку, он… — ответил Степан скрипучим, словно заржавевшим, голосом. — В общем, я не могу уйти. Просто не могу. — Так! — разозлился майор. — Прекратить! Лёнька не умрет, ясно тебе?! Врачи сказали, что худшее позади, остается только ждать. Ты быстрее чем он загнешься, если не будешь толком питаться. Он очнется и обнаружит рядом твой хладный труп.       Степан против собственной воли улыбнулся. Да, Майский всегда умел найти нужные слова. Протянув руку, он взял стаканчик с кофе и благодарно кивнул. — Вообще, после такого ранения это чудо, что он выжил, — негромко сказал Сергей, глядя на монитор, по которому летела кривая линия, показывающая сердцебиение. — У него была огромная кровопотеря. Я собственными глазами видел ту огромную лужу крови под ним. Мне кажется, только ты его тут и держишь. Немного помявшись, Майский тихо сказал: — Блин, Стёп… Ты прости меня, дурака. За все прости. — Все нормально, Май, — устало потерев глаза, ответил Степан. Сейчас ему не было дела до душевных излияний майора. Его волновал лишь Лёнька. — Ты должен знать… Тогда, там… В общем, в меня словно бес вселился и я, это… Словом, я начал целовать Лёню. Степан резко вскинул голову вверх и уставился на Майского. — Что? — выдохнул он, сжимая в руке стаканчик с кофе. Казалось, еще мгновение, и Степан сомнет его в кулаке. — Я же говорю, кретин, — в голосе Сергея чувствовалось искреннее раскаяние. — Но он меня оттолкнул и врезал по роже. Вон, смотри, синяк какой.       В подтверждении своих слов Майский указал синяк в том месте, куда впечатался кулак Леонида, и Степан злорадно ухмыльнулся. — Он тогда наорал на меня и сказал, что если я не приму все, как есть, он уйдет из ФЭС. А потом… Тот мерзавец выскочил из засады и… — Зачем ты сейчас мне все это рассказываешь? — устало поинтересовался Степан. Ругаться с Сергеем он не хотел совершенно. Хоть тот и редкостная сволочь. — Когда я подбежал к нему, услышал, как он прошептал твое имя. Только его. Тихо так. И я понял, что он тебя на самом деле любит. Степан не ответил. Непрошенные слезы вновь подступили к горлу, и он крепко стиснул зубы. Майский, поняв, что сейчас лучше уйти, бросил напоследок: — Он непременно очнется. Ради тебя он вернется даже из ада.

***

      Еще один тоскливый день подходил к концу. В больнице становилось все тише. Все так же противно жужжали лампы, мигая желтыми глазами. Внезапно Степан понял, что его руку крепко сжимают пальцы Леонида. Дернувшись, он медленно, словно не веря, поднялся со своего насиженного места и склонился над раненным. На него смотрели голубые льдинки. Датчик на мониторе запищал громче, возвещая о том, что пациент очнулся. — Лёнька… — еле слышно даже не сказал, а выдохнул Данилов.       Больше ничего сказать он не успел. В палату вдруг неожиданно вбежал медперсонал, Степана оттеснили куда-то в сторону, и он мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как его старлея осматривают, ощупывают, просят моргнуть и сжать пальцы. А затем раздалось облегчённое: — Все в порядке. Зрачки реагируют на свет, нервная система не затронута. Дальше капитан не слышал. Перед глазами все как-то резко померкло. Он сполз по стене на пол, закрыл рукой лицо и издал стон облегчения. — Стёп, — услышал он хриплый, слабый голос Леонида. Поднявшись с пола, он в два шага подлетел к постели. Персонал расступился, кто-то мягко тронул Данилова за локоть. — Тихо, тебе нужно беречь силы, — сказал Степан, еле сдерживая подступившие слезы. Маску с лица Леонида убрали, и теперь Данилов видел, что на его бескровных губах дрогнула улыбка. — Я… Я тоже люблю тебя, — прошептал Лёня, не сводя жадного взгляда со своего капитана. — Что? — Данилов показалось, что Лёня бредит. — Тогда… — он кашлянул и поморщился от резкой боли. — В тот день… Ты отправил мне сообщение, а я не ответил. И когда в меня вошла пуля, я вспомнил. Если бы я умер, ты бы не узнал, как сильно я тебя люблю.       Больше Данилов не смог держаться. Уткнувшись лбом в плечо Леонида, он заплакал, словно мальчишка. На него разом навалилось напряжение последних дней, усталость, ужас, облегчение и осознание, что все в прошлом. Плевать, что на них смотрели несколько пар глаз, плевать, что они потом будут думать или даже говорить. Плевать на все! Главное, что Лёнька, его любимый старлей, был жив. Подняв красные от слез глаза на любимое лицо, он произнес осипшим голосом: — Лёнька, как же ты меня испугал! Я не смог бы жить без тебя. Леонид с трудом улыбнулся и вновь поморщился от боли. — Я же говорил, что ты от меня так легко не отделаешься, — сказал он тихо.

***

      Свадьбу Амелина и Тихонов назначили на середину декабря. Конечно, если бы не личные связи Рогозиной, то ничего бы не получилось, так как на декабрь всегда много желающих расписаться.       Тихонов ходил по офису загадочно-задумчивый и насвистывал какую-то романтическую ерунду. Роман Березин старался лишний раз с ним не сталкиваться, а то, как выразился опер, «Такое чувство, что еще немного и Ванька начнет цитировать Блока». При этом он делал страшные глаза, чем вызывал приступ смеха у окружающих. — Остается надеяться, что семейная жизнь у наших голубков будет лучше, чем у Блока, — поправив очки, выдал Холодов.       Амелина же цвела, словно майская роза, и от ее улыбки в ФЭС становилось чуточку теплее. Она обсуждала с Антоновой и Белой, каким цветом будут скатерти и ленточки в волосах подружек невесты, советовалась, сколько ярусов делать торт, и вообще полностью была поглощена подготовкой к важному событию в своей жизни. Антонова, как самая старшая и опытная, давала мудрые советы, Белая слушала, раскрыв рот, и ныла, что она с их работой так и останется в девках. Тогда Оксана и Валентина наперебой утешали Таню, Амелина обещала позвать на свадьбу побольше неженатых родственников и Ванькиных друзей. Маргарита Власова качала головой, глядя на весь этот спектакль, и всем своим видом показывала, что она думает по этому поводу. — Вот дурынды, — бросала она в конце концов, и, цокая высоченными каблуками, грациозно удалялась из лаборатории.       Холодов жаловался как-то Степану и Сергею, пока они все вместе пили кофе на все той же фэсовской кухне, что ему приходится выполнять двойной объем работы, так как от Оксаны сейчас совершенно никакого толку. Стёпа и Сергей сочувствовали Андрею, но, судя по их виду, на самом деле еле сдерживали смех.       Леонида выписали через месяц, в середине ноября, но на работу он еще не ходил. Как глубокомысленно заметил Иван — пулевое ранение в бок это вам не это самое. Что за «это самое» он, естественно, не объяснил, но его и так все прекрасно поняли.

***

      Леонид стоял возле шкафа, чесал затылок и все никак не мог определиться, в какой же рубашке ему пойти на торжество. — Да возьми ты уже любую, — хмыкнув, сказал Степан. Сам он вообще не парился по этому поводу, решив, что облачится в свой единственный парадный костюм. — Ты же знаешь, что хорош хоть в синем, хоть в черном. — Стёп, ну это же свадьба, а не похороны, — Леонид закатил глаза, но, увидев выражение лица Степана, быстро сказал: — Прости, вырвалось как-то само собой. Все хорошо!       Леонид понимал, что Стёпа всё ещё отчетливо помнит те дни, которые он провел возле его постели, и не мог винить своего любимого капитана в том, что он еще так реагирует на, казалось бы, безобидные шутки. Лёня и сам до сих пор иногда просыпался в холодном поту, когда во сне видел того отморозка и направленный на него пистолет. Если бы он тогда замешкался хоть на секунду, то… — Все хорошо, — повторил он, стискивая Степана в объятиях и вдыхая его умопомрачительный запах, такой любимый и родной.       Степан отстранился от Леонида, обхватил любимое лицо руками и впился взглядом в его голубые глаза. И вновь, как и всегда, увидел в них свое отражение. — Я люблю тебя, старший лейтенант Субботин. — А я люблю вас, капитан Данилов.       И Степан знал, верил, что это правда. Его же собственная любовь была такой огромной, что казалось, не хватает сердца, чтобы вместить ее всю. Хорошо, что у него теперь было два сердца… Ведь они с Леонидом уже давно стали одним целым. И лишь в его глазах он видел свое отражение…