В серости школьных коридоров

      — Давай сходим в медпункт, — возня в рюкзаке сразу прекращается, и, вытащив руки, блондин недоумённо уставляется на соседа по парте. Лицо Фёдора было бесцветным, почти болезненным; поэтому Гоголь сразу суетится и соглашается сопроводить друга.       Они медленно идут по второму этажу учебного заведения, встречаясь по пути с учителями и учениками, для тех будто невидимых — никто не обращает на них внимание, поэтому Коля радуется такой мелочи. Медпункт, по везению, сегодня открыт. Робко постучавшись, блондин приоткрывает дверь и впускает парня вперёд. Узенький коридор сразу же прекращается, стоит пройти ещё два шага в сторону.       — Здравствуйте, — проговаривает брюнет, присаживаясь возле школьного врача, — у меня голова болит.       — Прости, таблеток у меня нет. Давай измерим давление, — со столешницей стукается дно аппарата, когда мужчина начинает одевать манжету на руку друга, лицо последнего вообще не выражает эмоций. Тускло за окном. Серо на душе.       Гоголь скрещивает пальцы и нетерпеливо ожидает соседа по парте, сидя на скамье, напротив медицинского кабинета. Он прекрасно видит, как мужские пальцы сжимают нагнетатель, трубки трясутся, а манжета надувается. В дополнение погоду за окном, и добро пожаловать в дом, чувство липкого страха. Поликлиники, больницы… Некоторые люди не любят слышать эти слова; но беспокойство нарастает с каждой минутой здесь, с каждым пиком резинового объёмного эллипса и свистом после открытия воздушного клапана.       — У тебя нормальное давление. Я, конечно, могу тебя отпустить домой, если чувствуешь себя плохо, но нужно переговорить с мамой. Тебя могут забрать?       — Я сам доеду, — тихо проговаривает парень, смотря вперёд себя на выложенную белой плиткой стену.       — Точно? — Достоевский, кивая, медленно приподнимается со стула и идёт к выходу. Блондин сильно переживает за состояние друга, ведь это было уже не впервые, Фёдор иногда падал в обмороки, а причину таких перемен настроения ещё не выяснили. Разве что говорят: слабое здоровье.       Ноги чуть подкашиваются, с закатанным под веки фиолетовым взглядом парень теряет сознание, падая и вися на еле удержавших его руках Николая. Гоголь сразу опускается на пол, испуганно обнимая соседа по парте и прося о помощи у мужчины.       — Федя!       — Подожди, я сейчас поднимусь, — чужие ладони ослабевают, и, держась за скамью, брюнет неспешно встаёт, и подбежавший врач помогает усадить ученика.       — Ты точно доедешь? — Фёдор неизменно подтверждает, но никак не берёт во внимание недавний обморок; и чувства самого блондина — тоже.       — Я помогу ему! — отважно выпаливает Гоголь, а потом, сам поражаясь своим словам, прикрывает рукавом белой рубашки болтливый рот. Врач смотрит на него, но лишь улыбается, мол, вот хорошо, когда есть такой друг.       — Голова кружится, — Николай взволнованно смотрит на друга, тот никак не изменяется в выражении лица, и позже фиолетовый взор скользящим движений замечает вместо бледно-зелёных стен серый потолок. «Нужно подержать ноги вверх, вот так», — мужчина поднимает нижние конечности за худые голени, крепко держа и устремляя пятки в чёрных школьных туфлях к потолку.       Так они ждут пятнадцать минут, пока Фёдору не полегчает. Он размеренно дышит, иногда прикрывает веки, потом по-детски открыто глядит на стеснительное личико блондина, не улыбаясь, потом вновь закрывает глаза. Гоголю нечему удивляться в таких случаях, просто он не видел, как Фёдор теряет сознание в реальности. Для него это было мучительное зрелище, больно, потому что любимый человек страдает.       — Уже лучше? — парень делает кивок. — Давай постепенно поднимемся, — врач аккуратно обхватывает плечи школьника и бережно выпрямляет туловище, пока глаза снова не уткнутся в зелёные стены. — Голова всё ещё болит? — Достоевский вновь кивает. — Тогда посидим.       Следуют ещё десять минут в тишине. Казалось бы, Гоголь никогда ничего не делает себе в ущерб, вот только на запястьях, сокрытых рукавами рубашки, появляются две царапины. Они немного рубеют, но не начинают кровоточить, чему юный Гоголь весьма радуется, что не испортит единственную белую любимую рубашку, напоминающую о нём.       — Я заметил, что у тебя такое здоровье, когда большие нагрузки в школе. Это происходит адаптация после долгих каникул, — возможно, Фёдору было всё равно на себя, но блондин выслушивает речь врача от начала до конца. — Ты завтракаешь? — Гоголь внимательно переводит взгляд с лица мужчины на каменного брюнета.       — Нет, — золотые глаза отчаянно распахиваются, когда парень слышит эти слова. Что? — коротко. Ты не ешь утром? Я… Я буду кормить тебя, хоть с ложечки, хоть отдавать свой перекус, лишь бы тебе было лучше; но высказать всё это язык не поворачивается.       Фёдор знает о чувствах Гоголя, но никак не меняет отношения к нему. Если только позволяет касаться чаще; или у Коли крыша уже едет, что ему мерещатся фиолетовые взгляды на шее и щеках.       — Нужно обязательно питаться. Бери с собой конфеты, шоколадку, фрукты — что угодно, — нет, я точно буду кормить тебя, мой бедный Достоевский. — Как самочувствие?       — Получше…       Дверь открывается, и в кабинет забегает всполошенная женщина с книжной картой в руках. Врач сразу заостряется её вниманием и подходит к ней.       — Вас там ждут возле входа, — ребята смотрят на поражённое лицо мужчины, как он теряется между помощью ученику и встрече с этим человеком.       — Фёдор, подожди немного, — женщина покидает кабинет, а вслед за ней и сам врач. Становится намного тише и спокойней. Когда стук каблуков вовсе стихает, Николай подходит к скамье и садится на корточки, напротив друга и посмотрев тому в глаза; но он никак не ожидает, что Он потянется к нему, вберёт руку в свою, переплетёт пальцы, а потом вовсе обнимет, отчаянно, сломленно. Гоголю хочется плакать — от счастья или горя — непонятно. Две слезинки скапливаются в уголках глаз. Мужская грудь отрывисто трясётся, и тёмные пряди спадают с лица; а блондин замечает открытый любимый взгляд.       — Не смешно.       — Я не смеюсь. А плачу, — Достоевский, слабо удивляясь, отодвигается, оглядывая самого Николая, а Гоголь уже не может сдержать слёз. Чужие большие пальцы утирают дорожки, а на щеке ощущается влажный след от поцелуя.       — Не стоит плакать, — на губах тает улыбка, и блондин прижимается к Достоевскому, осторожно перебирая волосы. Брюнет беззвучно мурлычет, когда трётся об руку соседа; а в душе тепло. Так тепло, заполнено великой нежностью. Такое чувство Гоголь уже испытывал, когда тосковал, желал остаться подольше, но нужно было идти, а тебя не отпускают. Крепко-крепко держат, хнычут. Взаимности редки, но чувство это было схоже.       — О, уже улыбаемся, — замечает неожиданно вошедший врач, увидев мокрые глаза блондина, но расцветшие полевыми цветами губы. Сквозь слёзы Гоголь был счастлив, что его Достоевский в порядке, трепетно прижимается к нему, с теплотой утыкаясь носом в плечо. — Это отлично!       — Я доеду, — более уверенно проговорил Фёдор. — Я доеду, — ещё твёрже.       А врачу становится совсем смешно, и он с удовольствием отпускает этих двоих, оставляя ответственность на Колю, когда они, взявшись за руки, поднимаются на второй этаж.       Ведь он свою любовь не бросит.