Человечность

Секретность была тем, что привлекало больше всего внимания, поэтому Мори вызвал Дазая совершенно обыденно – может, дать задание, может, выпить, может, просто обсудить обстановку. В этом не было ничего странного – как и в отсутствии каких-либо упоминаний этой встречи, ведь зачем брать в учет нечто настолько незначимое? Тогда они остались вдвоем, и никто более не слышал того разговора. Задание, в самом деле, было. Мори требовалась крыса. Лучшая крыса из тех, что он мог преподнести старому другу. Несмотря на полученное задание, не сказать, чтобы он, вступая в агенство, не имел своих мотивов - казалось, что там, возможно, было нечто, что могло бы ему помочь найти ответы на фундаментальные вопросы. Пусть временно, пусть без возможности позволить себе привязаться к хоть кому-нибудь, но это было периодом, когда он творил добро, ища отклик где-то в себе, в зияющей пустоте гниющего нутра. Но первым шагом к этому было становление. На своей шкуре зная, что Серебряный Волк, даже уйдя на пенсию, нисколько не растерял в осведомителях, Дазай был безукоризненно точен в исполнении, после подстроенной смерти Оды по-английски попрощавшись с коллегами и скрывшись с радаров, чтобы лечь на дно, замаскировавшись до узнаваемости. И их разговор с Мори, не будучи никак записанным или утвержденным, интимно-доверительный, остался исключительно между ними, затерявшись в статистике. Страха - что обманет - не было. Босс, несмотря ни на что, был человеком чести. Посему и не было удивительно, что люди, отдела, вышедшие на него спустя пару вполне конкретных маяков, лишь чудом не раскрывших его перед мафией, искренне поверили в его историю про умершего друга, вымолившего клятву, и в разыгранную на духу эмоциональной пантомиме о погружении в лабиринт вины и попытках найти выход из него. Впрочем, попасть в агентство в итоге было даже проще, чем он ожидал - меньше недели спустя Дазай уже стоял пред своим новым боссом, о котором слышал преступно много. И, пусть Фукудзава пронзил его совершенно волчьим взглядом, словно бы за версту чуя мафиозную шавку, казалось, даже он - поверил. Это... Разочаровывало. Разве столь сложно было ранее провернуть нечто подобное, раз даже лидер настолько наивен? Мафия никогда не была слабой, так разве нельзя было разыграть двойную карту многим ранее, впоследствии уничтожив единственное, что мешает портовой мафии захватить власть над городом. Таким образом, до нелепицы просто, Дазай стал частью агенства. Новая личина человека шебутного и несерьезного сидела на нем, как влитая, лишь в нужной мере обернутая в суицидальные мотивы, и другие участники команды постепенно даже переставали вздрагивать, видя его, а Куникида перестал ходить, держа палец на спусковом крючке воссозданной "Беретты". Впрочем, Дазай и на это лишь добродушно, понимающе улыбался. В этом не было ничего удивительного. Внедрение было, пожалуй, важнейшей частью - оказавшись в тыле врага, Дазай залег на дно, постепенно налаживая контакты между новыми коллегами. Нужно было доказать... Свою добросовестность и верность делу. Это было долго, адово долго, было тем, что растянуло одну-единую миссию на долгие годы, но Дазай всегда был терпелив. И, в один момент, от бездушной офисной работы, его перевели на передовую. Это, пожалуй, многое сделало лучше. Одним из наивысших удовольствий, что Дазай в принципе был способен ощутить теперь, оказалось лицезрение Акутагавы, увидевшего его среди врагов. Невероятная смесь из ужаса, непонимания, отвращения, боли и ненависти... Дазай мягко улыбался, думая о том, что ярость к нему, наконец, взрастит из него настоящего убийцу, и глубокие царапины под бинтами пели улыбке в унисон, оставляя легкую, покалывающую эйфорию, из-за которой он будет бегать от Йосано столько, сколько сможет. Увидеться с Чуей также было, в своей мере, приятно, но эта встреча была во многом более попросту комична - и Дазай никогда не мог взять в ум, понимает ли напарник - даже в мыслях, даже теперь он не находил его бывшим - насколько нелепо выглядит. Нет, Чуе никогда не были нужны нелепые шляпки и долгие обсасывающие разговоры, нет - ведь ему всегда хватало языка сокрушающего сражения, где от него, объятого пламенем порчи, исходило столь тяжелое могущество, что от него звенел воздух и трещала земля. Чуя жил, чтобы оставаться около него, до хруста доверяющий, что он не обманет, и поэтому Дазай был готов простить его за то, что в одиночку он стал настолько жалок. С Мори они, разумеется, не пересекались - ни как друзья, ни как враги - а все прочие члены мафии не были достаточно важными, чтобы он обращал на них внимания. Все они - от слабейшего осведомителя, жрущего грязь с ботинок боссов, до самой верхушки, где его заменили очередным идиотом, едва ли стоящим хоть чего-то, оставались просто жалкими пешками, недостаточно важными, чтобы думать о них. Создавая атмосферу взаимосвязанности и общеважности, Мори всегда был готов уничтожить любого, коли была бы надобность, и это было важной причиной его уважать. Степенно, с должной внимательностью и осторожностью, но Дазай прогрызал себе путь - к доверию директора, к доверию союзников - и ни на мгновение, ни совершая очередную - разумеется, неудачную - попытку суицида, ни помогая обезвредить больно резвого Акутагаву, руша к чертям все планы мафии, не забывал, зачем он здесь. Не мифическая возможность ощутить нечто, творя добро, вела его - цель, единственный ориентир, дающий ему понимание, что все имеет смысл. Но новые ориентиры разочаровывали все сильнее и сильнее день за днем, он почти видел, как они степенно истираются в пыль, обнажая свою пущую наигранность и бессмысленность, что имеют значение лишь тогда, когда человек сам себя в чем-то убеждает. И это... Вызывало отвращение. Это не стоило его времени. Реальность вновь степенно сужалась вокруг смертей, и он чувствовал себя запертым в стерильной клинике героинщиком, не имевшим ни права, ни возможности получить новую дозу. Новым уроком, что он выучил в агентстве, стало то, что он, кажется, действительно нуждался в том беспросветном мраке, что предлагала ему мафия. Дни тянулись бесконечно-лениво, распадаясь на тягучую карамель, вводя его в сонливость и способствуя лени. У него был ориентир, бывший причиной и направлением движения, но на этом все. Реальность вокруг казалась серой в этой неуемной рутине, скручивающейся вокруг него петлей. Ему казалось, что он тонет в темной вязкой жидкости, и вокруг смеркается темнота бытия. Ведь столь ироничным было ощутить нечто подобное, казалось, уйдя от тьмы к свету. Но - в итоге, в конце концов - Дазай - ждал. Выжидал, прислушиваясь к эху океана. И знал, что скоро всему придет конец. И ведь, в конце концов, все имеет свойство заканчиваться. Это же - в то мгновение, когда Дазай, разбирая свои записи, осознал, что не сможет боле доить агенство на новую информацию. А значит - настало время возвращаться… домой. Фукудзава - великий, попросту невероятный воин, но даже он не способен справиться со всем - старый волк, он почти блокирует удар на чистых рефлексах, но Дазай знает его слишком хорошо, и плавно направляет танцующий в его руках танто выше. Руки Дазая давно не знали крови, но он никогда не потерял бы выучки - лезвие входит в грудь с оглушительным чавканьем, словно бы пес, с голодухи пожирающий своих детей. Полагайся Дазай на способности, проиграл бы, ведь все мастерство Фукудзавы - лишь результат длительных и изнемождающих тренировок, но он знал о нем достаточно, чтобы не допустить ошибки. И Фукудзава, смотря на него с какой-то глухой обречённостью, шумно прокашливается кровью. В его силе нет невероятной регенерации, он совершенно человечен в этом плане, и поэтому две тяжелые раны - не то, с чем он способен сражаться. Фукудзава, конечно, пытается, он ведь упорный воин - но его тело уже бьётся в агонии от критических потерь крови. Способный сразиться с армией, он пропустил единый удар в упор, и это стало тем, отчего он поплатился жизнью, что медленно утекала сквозь пальцы густой и вязкой кровью. - Привет от босса, - негромко говорит ему Дазай, ощущая его до странного опустошенно. Все это, вся работа в агенстве, ничто не дало ему того, что он искал, но теперь, когда он возвращается обратно, отчего-то казалось, что что-то изменилось. Лишь после этого Дазай осознает, что ранен - кровь горячей рекой стекает от глубоко раненного внахлест плеча вниз, пачкая одежду. Она, кажущаяся кипятком в это мгновение, напоминает о мафии, где люди не скрывают низменные инстинкты за глупой моралью и спасением - теперь, увидев все изнутри, он мог говорить, насколько все это глупо и бессмысленно. Напоминало о заданиях - не о тех, что получал в агенстве, оставаясь далеко не на первых позициях, но на тех, где он нашинковывал людей под завязку свинцом, словно бы взрывая изнутри, и рядом был Чуя - глупый, несуразный, но такой яростно-доверчивый, и мальчишка-демон, неумолимо ластящийся, пусть и отбрасываемый пренебрежительными пинками, и жизнь снова переставала иметь цель, но оставалось просто существование в рукотворном аду, и все так понятно и просто, что улыбка сама лезет на лицо, а пальцы неумолимо тянутся к шее, ощущая неумолимую жажду затянуть бинты потуже, заставить хрипеть и закатывать глаза... - Жаль, что он не снизошел до меня сам, - кривит улыбку Фукудзава, ощутимо морщась - ему больно говорить, - моя смерть - не то, что я готов разделить с кем-либо еще, пусть даже со столь важным звеньем цепи, как ты, Дазай. Несмотря ни на что, он не кажется удивленным. Лишь... невероятно уставшим. Как тот, кому давно стоило уйти на покой, оставив место преемникам и преемникам преемников. Дазай тонко улыбается, смотря на него прямым взглядом. Его рана все еще кровоточит, но она недостаточно серьезна, чтобы свести его в могилу, и поэтому он ее упорно игнорирует. - У Огай-сенсея есть более важные дела, нежели провожать в последний путь старого друга, - замечает он лукаво, - ведь на горизонте новая сила, к противостоянию с которой надо быть готовыми. А агенство останется в прошлом. Казалось, что Фукудзава должен оставаться решительным в своем желании радеть за детище, за своих детей, но он лишь понимающе усмехается и прикрывает глаза. - Понятно, - шепчет он, невидящим взглядом смотря куда-то наверх, - значит, пусть так тому и быть. Я лишь жалею, что ты так и не… нашел свет внутри себя, - бормочет он, и, наконец, затихает. А искал ли он? Дазай чешет затылок. Со всей той грязью, что заставляла его тело функционировать, с гнилью, складывающейся в гладкую кожу, разве он не был изначально доволен ситуацией в мафии? Свет... Мораль... Добро... Он оставался исполнителем портовой мафии, и это было очередным его заданием. Дазай проверяет в последний раз пульс тела, убедившись в том, что Фукудзава мертв, и, игнорируя кровавые разводы на будничной для работы в агенстве одежду, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик, побрел в сторону главного штаба мафии, прямиком к Мори, уже раздумывая о том, как именно он убьет того боевика, что занял его место. .end