Фантастическая иррациональность

Позвонить тебе было плохой идеей, Ведь я запуталась ещё сильнее.

Любовь - чувство совершенно точно иррациональное. Она отбирает способность здраво мыслить, адекватно рассуждать, окончательно и бесповоротно уничтожает остатки логики. Влюбляясь, мы словно с распростёртыми руками падаем с обрыва, ныряем прямиком в туман неизвестности и неизведанности, вовсе и не догадываясь о том, что будет дальше - через месяц, два, через год, да хоть завтра. Никому так и не удалось понять, по какому же всё-таки принципу работает влюблённость, никто не углублялся в её механизмы дальше природы чувств. Наверное, этого никогда и не произойдёт - людей волнуют куда более важные вопросы. Мелоне приглушённо смеётся и десертной ложкой размешивает растворяющиеся в чашке с чёрным кофе кристаллики сахара. С балкона дует по-утреннему промозглый октябрьский ветер, и молочно-белая кожа под его порывами покрывается мурашками. Кто бы что ни говорил, а осень Мелоне любила всегда - да, мрачно, да, дождливо, холодно и сыро, но был в этой грязной ветреной сырости свой пыльный шарм. Взять хотя бы медленно опадающие с деревьев листья или хмурые тяжёлые грозовые облака, с которых вот-вот сорваться первые неуверенные капли. Нет, осень ей определённо нравилась ещё давным-давно. Осенью она познакомилась с Гьяччо. Мелоне помнила этот день так отчётливо, будто он был вчера. Почти два года назад, шестое ноября. Первое их собрание как команды, на котором новоиспечённый капо добрых два с половиной часа рассказывал им о самом разном. Она помнит, как ветер тогда точно так же пронзительно задувал в открытое окно, помнит, как Прошутто разливал по одинаковым бокалам красное полусладкое, как они пили за знакомство и, кажется, за что-то ещё. Помнит инцидент с Формаджо - вспоминает и морщится от отвращения. Мелоне выходит из столовой и останавливается посередине длинного коридора, заметив лениво привалившегося к стене коллегу. Рыжие волосы коротко острижены и торчат неопрятным ёжиком, а на тёмно-красной кожаной куртке с заклёпками видны потёртости - скорее всего, от времени. От него резко пахнет пылью и потом. Горло сковывает острым ощущением неприязни и дурным предчувствием, но она глотает тревогу и заговаривает. - Извини, ты не мог бы… - Что угодно такой прекрасной девушке? - Формаджо (кажется, так его зовут) гаденько ухмыляется и смотрит странно. Словно исподлобья. - Ты случайно не знаешь, как пройти на балкон? - выпаливает она быстрее, чем успевает сориентироваться. - Балкон? Ну конечно, - Мелоне вздрагивает, когда чувствует, как чужие грубые ладони настойчиво поглаживают её спину, - я тебя провожу. - Да нет, спасибо, я как-нибудь сама, - отвечает сквозь сжатые зубы и липкий страх расползается вдоль позвоночника. Она отстраняется, безуспешно пытаясь сбросить руки Формаджо со своей талии, - просто, чёрт тебя дери, покажи мне, куда идти, - она старается говорить холодно и твёрдо, но голос предательски дрожит. Тяжёлая рука ложится на бедро, и внутри всё сжимается от страха. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько беспомощной. Возможности использовать станд нет, путей к отступлению - тоже. Повисшую в воздухе тишину внезапно нарушает сдавленное шипение. Формаджо отдёргивает руку так, словно его ошпарили кипятком, и скорчившись (вероятно, от боли) оседает на пол. Его плечо покрылось тонкой ледяной корочкой. Мелоне с недоумением оглядывается в поисках источника атаки. Вот ведь неожиданно. - Учти, ублюдок, - Гьяччо склоняется к сидящему на полу Формаджо так, что короткие кудрявые волосы заслоняют её лицо. Её трясёт от злости, - в следующий раз я заморожу тебе яйца. Ни я, ни ты не хотим за это отвечать. Так? - она заглядывает ему в глаза. Формаджо только молча кивает головой, отводя взгляд в сторону. - Значит, я лично прослежу, чтобы следующего раза не было, а иначе двинешь кони быстрее, чем тебя пошлют на твоё первое задание, - Гьяччо отпускает воротник его куртки, брезгливо фыркая и вытирая руки о джинсы, встаёт, отряхивается от пыли и, переведя взгляд на Мелоне, спрашивает, уже более мягко: - Тебя проводить? Она помнит тесный пахнущий осыпающейся штукатуркой балкон, светло-бежевую плитку, выкуренную на двоих пачку сигарет (под конец их обеих начало слегка мутить от ударившего в голову никотина), высокий голос Гьяччо и то, как она громко и искренне рассмеялась, запрокинув голову назад и случайно ударившись о стенку. Как она долго расспрашивала, всё ли в порядке и не обидел ли её «уёбок, который не умеет держать свои лапищи при себе». Неужели всё началось именно тогда? Мелоне отпивает из чашки чуть остывший кофе, слизывает с губ горько-сладкий осадок и продолжает вспоминать. Вырывает из событий прошлых лет фрагменты, пытаясь понять, когда. Когда всё стало так…странно? Иррационально? Так же нелогично, как ходить без шапки или есть мороженое в минусовую температуру. Она запуталась. Она не может вычленить из памяти тот отрывок времени, тот кусок, который стал точкой старта.

Это было очень плохой идеей, Я так заебалась.

Работа выматывает, выматывает так сильно, что энергии под конец дня хватает только на то, чтобы с ногами забраться в кровать и не раздеваясь лежать, укрывшись одеялом и слушая отдалённо моросящий за окном мелкий апрельский дождь. Создаётся впечатление, что сегодняшнее задание с корнями выжало из неё все оставшиеся силы - так невыносимо раскалывается голова и трясутся руки. Мелоне нестерпимо хочется абстрагироваться от всего мира, закрыться, зарыться с головой в толстый шерстяной свитер. Стать незаметной. Но вместо этого рука сама тянется за телефоном, а пальцы на автомате набирают номер и трепетно замирают под вибрацией длинных гудков. В звонком голосе на другом конце звучит плохо скрываемая усталость. - Привет. Ты что-то хотела? - как всегда резко, и любой другой подумал бы, что его звонку откровенно говоря не рады. Кто угодно, но не Мелоне. - Приезжай, пожалуйста. Наверное, всё началось именно тогда. На губах Мелоне играет тёплая улыбка - сколько времени прошло с тех пор? Целых полтора года, если не больше. Знали ли они, чем это обернётся? Очень и очень вряд ли. Гьяччо тогда хоть и ворчала, мол, «завтра всё равно увидимся, зачем расходовать бензин впустую», но всё равно приехала, пусть даже недовольная и возмущающаяся. Они тогда пили горячий шоколад из больших керамических кружек и смотрели фильм (никто из них уже и не вспомнит, какой именно), завалившись на диван. Именно тогда Мелоне в первый раз за долгое время почувствовала себя живой, и важной, и нужной. Что-что, а хорошая компания и чувство, что ты можешь доверять, намного, в бесчисленное множество раз важнее, чем недолговечные интрижки и случайный секс. И намного нужнее, раз уж на то пошло. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько счастливой. Кофе заканчивается, оставляя на языке приятный приторный осадок. Мелоне одёргивает задравшиеся домашние шорты и ёрзает на стуле в попытках устроиться удобнее. Никто из них не признавался в любви. Всё получилось как-то само собой, незаметно, словно так и должно было быть давным давно. Кажется, это был сентябрь, пока ещё жаркий и солнечный, без даже единого намёка на надвигающееся межсезонье, пестрящий остатками заботливого летнего тепла и ласковых золотистых лучей. Штаб в последние дни бесстыдно оккупировал Прошутто, обложившийся стопками досье и документов и вечно работающий, не высыпающийся, не выпускающий сигарету изо рта и чашку с кофе из рук. Гьяччо как-то обмолвилась, что «этот зануда настолько упрямый, что есть и спать не будет, но работу всегда доделает, так что лучше ему не мешать», поэтому было решено встретиться у кого-то дома. Мозг услужливо подсовывает очередное воспоминание, и она пробует его на вкус, рассасывает, как ментоловую пастилку от кашля. - Что пить будешь? - Мелоне внимательно изучает взглядом полку с алкоголем и останавливается на бутылке вина. - У меня есть белое игристое, подойдёт? - На случай, если ты забыла, - она саркастично выгибает бровь и многозначительно смотрит: сперва на бутылку, затем на Мелоне, затем снова на бутылку и опять на Мелоне, - я не пью. По крайней мере, стараюсь. - Да ладно тебе, - ухмыляется, самую малость обнажая ровные белые зубы, и будто невзначай касается кончиками пальцев плеча Гьяччо, - у меня есть шампанское, вермут, клубничный ликёр, текила… - А апельсиновый сок у тебя есть? - перебивает Гьяччо. - Есть. - Тогда текила. Говорят, поцелуи на кухне под сентябрьским солнцем самые нежные и остаются алкоголем на губах, пылинками в воздухе и невысказанными словами. Словами, в которых нет никакой потребности. Она невольно облизывает губы ещё раз, и воспоминания такие чёткие, что Мелоне, кажется, спустя год чувствует спиртной и сладкий привкус текилы с апельсиновым соком. Вкус горячих пересохших губ живёт в памяти долго, не растворяется, не исчезает. В тот вечер дальше поцелуев никто зайти не осмелился - слишком страшно спугнуть, страшно ошибиться, сделать что-то не так. Просто до жути непривычно и неловко. Будто бы в первый раз никто не запрещает тебе говорить, не затыкает рот, а ты привыкла молчать. Боишься. Новое воспоминание перебрасывает в сырую и пасмурную неаполитанскую зиму - как раз ту, когда вроде бы и не холодно, но квартира из-зо отсутствия отопления превращается в ёбаную Антарктиду. В груди разом теплеет, к щекам приливает стыдливый жар - она помнит тот день слишком, слишком хорошо. Мелоне обнимает себя руками за плечи и мечтательно прикрывает глаза.

Ты запустила руки мне под футболку, Расстегнула мой лифчик и сказала: «Ты такая чудесная, что мне больно»

Она плотно прижимается лопатками к шершавой стене, чувствует её каждым позвонком, каждой выпирающей косточкой. Холодный пол обжигает ступни. Плевать. В квартире от силы шестнадцать градусов, но кого это волнует. Тёплые ладони Гьяччо обнимают её за талию, заботливо гладят, очерчивают рёбра, словно греют. Поцелуев до одури мало, и Мелоне тянет девушку на себя, овивает руками тонкую шею, прикусывает нижнюю губу. Так тесно, так уютно, так горячо, что она бы отдала всё, лишь бы их маленькая вечность длилась немного дольше. Гьяччо наклоняется ближе, медленно и осторожно целуя ключицы и расписанные аккуратными яркими родинками бледные острые плечи, сохраняет хрупкое равновесие и упирается коленом между бёдер Мелоне. С её губ срывается тихий полувсхлип-полустон. - Ты точно этого хочешь? - Гьяччо обеспокоенно вглядывается в заострённые, будто выточенные черты лица. - Можешь не сомневаться, - шёпотом выдыхает в поцелуй. - Ты красивая, - уморительно-серьёзно и тихо-тихо, так, словно кто-то может их подслушать. - Я знаю, - с таким же серьёзным видом отвечает Мелоне, едва сдерживая рвущийся наружу смех. - Умеешь же ты, блять, романтику попортить. Мелоне дёргается от неожиданности, когда её обнимают со спины. Гьяччо перебирает пальцами пахнущие по-девчачьи сладким ягодным шампунем спутанные лавандовые пряди, непривычно-ласково проводит по щеке. Щекотно. Она подставляется под прикосновения с застывшей на лице счастливой улыбкой. - О чём задумалась? - спрашивает Гьяччо. - Да так, - коротко смеётся, - ни о чём. Думаю, пойдут ли мне нарощенные ногти. - Они пойдут тебе точно так же, как и месяц без секса. Любовь - это, может, и иррационально, но кто сказал, что всё остальное - нет? Мелоне с деланной обидой хмурит брови и думает, что нажать на кнопку звонка в телефоне тем дождливым апрельским днём было не такой уж и плохой идеей.