Иммунитет

От него веяло крепким алкоголем, никогда не выветривающимся табачным дымом и перечной мятой. Масло которой раз за разом прописывал ему доктор, чтобы смягчить боль в горле. Как так получалось, Геббельс и сам не знал, но в совокупе со спиртным эта мята становилась неплохим обезболивающим для души. Жаль только, эффект кратковременный. «И где он только успевает простыть», — не то тихо шепчет под нос, не то слишком громко думает Фюрер, сталкиваясь со снова сопливым рейхсминистром в коридоре. Их взгляды пересекаются, и оба моментально будто пристыженно отводят глаза. Адольф — из-за того, что слишком много уделяет Йозефу внимания, а Йозеф — потому что снова лишний раз притягивает ненужное любопытство Адольфа к своей персоне. Следующие двадцать секунд проходят как-то сумбурно. Сначала висит тягостное молчание, от напряжения словно начинают искрить стены, а потом Геббельс чихает в рукав, прекращая тем самым все. В том числе, выбрасывая абсолютное большинство огрызков мыслей из головы. Его Верховный Лидер делает шаг в сторону, отчужденно кивая. Он понимает: Пропаганда снова чувствует то, что чувствует каждый раз при случайной встрече, и эта неловкость давит на нервы обоим. После всего этого он наверняка снова выкурит сигарету, вне зависимости от временного промежутка между ней и последней. И, скорее всего, со злости на самого себя потушит ее прямо о подоконник. Душит внутри себя существо чувствующее. Гитлер не раз видел подобное. Ну, как видел, — приставленный охранник докладывал. Косноязычием тот не страдал, а потому картина являлась перед взором весьма и весьма ясно. — Да брось. — хрипловатым голосом отвечает на немой вопрос Йозеф и, развернувшись по-солдатски резко, идет к своему кабинету. В таких стычках он имел привычку ретироваться, не оставляя шансов на допрос. Гитлер растерянно замирает. На кончике языка повисает приказ остановиться… И искажается до искренней просьбы. Та глушится в невесомом, как гардины, воздухе. Ответа не следует, он это предчувствовал. В глазах уходящего с каждым часом твердеет стекло. Оно скоро совсем обратится в хрусталь. Геббельс громко шмыгает носом и осознает: простуда полностью овладела им. Такое ощущение, что кроме тела простыла и его душа, и чувства, и эмоции, подогретые лишними градусами изнутри и оставленным им человеком. — Jawohl. — произносит он перед тем, как хлопнуть тяжелой дверью. Адольфу же кажется, что секундой назад этой дверью хлопнули ему по спине. Плечи предательски осаниваются. Он почти срывается на бег, преисполненный желанием напомнить Пропаганде, что такое поведение недопустимо. А заодно как-то дружески поддержать. И насоветовать пару народных методов лечения, — тех, которые заставлял его практиковать Морель, если тот вдруг наговорится до срыва голоса. — Услужи ответом, Йозеф. Что происходит? — явно недовольный тон пристегивает Геббельса. — Я простыл. — спокойно отвечает он, затушивая о красное дерево оконной рамы только-только зажженную сигарету, — приношу свои извинения. — От тебя несет спиртным. Ты выпил на работе? — Гитлер решает придраться в попытке достучаться до совести соратника. Вновь повисла тишина. Йозеф коротко кивает на стоящую под столом бутылку. Стул, что доселе являлся опорой, был небрежно отставлен, открывая прямой доступ к припасенной стекляшке. — Бренди девятнадцатого года. Адольф всплескивает руками и оскорбленно качает головой. Не обращает внимания на бутылку внимания. Настенные часы мерно отсчитывают секунды. — Шарф. Чай. Мед. Мята. — отчеканил он, смотря прямо в карие глаза, — и постарайся уже наконец воспитать иммунитет. Закончив отчитывать министра, фюрер разворачивается и уходит к двери. Йозеф не любил это. Он не любил нравоучения, он не любил болеть, он не любил носить колючий шарф на нежной шее. Его праведно бесила правильность лидера. Но он любил этот глубокий голос и любил тонуть в леденящем взгляде, ибо понимал, — тот сердится, заботясь и любя. Что он обожал — осознание собственной необходимости. Не поэтому ли всячески доказывал свою преданность делу и ему самому? Настолько, что даже болея сидел в своем кабинете и думал над новым проектом политической пропаганды. — А еще покой, да? — язвительно спрашивает вслед, растирая в порошок раздраженную гримасу на лице оппонента. И, не дожидаясь ответа, продолжает, несмотря на заплетающийся язык. — Вряд ли у меня появится иммунитет к Германии. Гитлер оборачивается. — И к потребности в моем внимании и заботе с моей стороны. Они оба это понимают. Губы ненавязчиво трогает улыбка.