milka

Иллуми приходит к нему в комнату так тихо, так тихо ложится на кровать, так тихо устраивается на ней, поджав трёхкилометровые ноги свои к груди, и укрывшись трёхкилометровыми же своими волосами — и его даже как-то жалко в такие моменты бесшумности и отсутствующих взглядов в стену, ровно до того, как из вышеперечисленного остаётся лишь ебание стен неморгающими глазищами, а негласный обет молчания нарушается: — Подойди сюда, — говорит Иллуми, и Киллуа, как всегда, по рефлексу и инерции, которые не уничтожило даже сознательное саморазрушительное затворничество, слушается, выполняет. Тогда его обнимают — неудобно, не так, неправильно, даже больно — как и со всеми штуками, которые в других семьях означают любовь и нежность, у Золдиков происходит — его обнимают, просто бросив безвольно застывшую в воздухе руку на рёбро, закинув ногу выше его бедра. Они лежат, и от Иллуми пахнет ничем, от Киллуа — сладким потом, потому что он опять почти не выходит из комнаты — сырными чипсами — потому что он /опять/ почти не выходит из комнаты — в ящиках его стола джанкфуда ровно столько, чтобы прожить на нём две недели, помереть от гастрита, и оставить ещё пачек сто нетронутыми. От Киллуа пахнет взмокшими волосами и беспомощностью, и смирением, отчаянием, застоем, но они лежат и обнимаются. У Иллуми тяжёлые и болючие руки-ноги, с острыми локтями-коленями, но (пожалуйста) скоро он уйдёт, или хотя бы уснёт — тогда можно будет выкарабкаться, так что жаловаться не стоит. — Я люблю тебя, — начинает Иллуми, и, конечно же, это правда. — Я знаю, — говорит Киллуа, потому что это такая же правда, как и слова Иллуми, и отсутсвие взаимности, и отвращение, и страх. Иллуми кладёт подбородок ему на макушку — подбородок такой же острый, как всё остальное. — Я люблю тебя, — повторяет. Киллуа решает свою трёхсложную реплику не повторять, а просто кивнуть, насколько позволяют нелепые объятья и лежачее положение. Его целуют в волосы. Хороший. Хороший. Внутри становится холодно и дрожаще, но он не подаёт виду — да даже если подал бы, никто бы этот самый вид не увидел бы из-под Иллуми, и за стенами комнаты. Это могло бы начать напрягать, если бы…нет же. Нет. Киллуа старается дышать максимально тихо и незаметно, но дыхание сбивается, когда Иллуми так пугающе-близко. Холодно. У его брата ледяное лицо. Его брат фарфоровая кукла, полая изнутри. Ледяные пальцы под резинкой шорт и «ты смысл моей жизни» глаза в глаза. И Киллуа говорит «не надо» потому что в их семье не существует понятия «не хочу», но даже так — не срабатывает. Плохо. У Иллуми глаза такие застывшие — не спокойные, а мёртвые, слепые, рыбьи, движения тела, как в послемертии, будто он просто труп, оживлённый магией вуду, или лягушка, через которую пускают ток на уроке био. Киллуа начинает отмахиваться и отбрыкиваться, но не пытается поцарапать или ткнуть в глаз, в ноздри, потому что ему страшно. Если он пустит кровь Иллуми — всему пиздец. Он не уверен чему «всему», но в последующем за крахом чужой переносицы пиздеце — на сто двадцать восемь процентов. Он может ранить Иллуми серьёзно. Он хочет это сделать. Он должен это сделать. Но это — отправная точка. Ломаешь что-то, что не сможешь починить — делишь свой мир на до и после. А Иллуми это правило не останавливало никогда и не останавливает сейчас. В этой несправедливости Киллуа не сдаётся, но устаёт. Его сухими губами целуют в веки, и снежными ладонями гладят по покрытому худи плечу — правой — а под тканью шорт — левой. Холодно, как будто в морозилке. Трясёт. Глаза слезятся. Он пытается подорваться с места, столкнувшись лбом с чужой грудной клеткой, опадает обратно виском на матрас, прижимает к себе Иллуми так крепко, будто верит — в чужой плоти можно раствориться, чужая змеино-ледяная плоть сможет согреть и унять злоебучую дрожь. Противореча себе. Он не знает. — Пожалуйста, не надо, — говорит он в кожу, неосознанно заглушая свои слова. — не прикасайся ко мне никогда так больше, не надо, это бесполезно, безрезультатно, невыгодно, просто не надо, пожалуйста. — Я люблю тебя. — Не надо. Чужих рук на его коже больше нет. Будто змеи проползли по нему — и славно, что проползли, и славно, что это в прошлом. Матрас чуть поскрипывает, когда Иллуми — не садится — принимает сидячее положение. — Не надо меня любить. Ты мне не нужен, Мне не ты нужен, Иллу. Сломал. Результат. Секунда. Он вдыхает побольше воздуха. Ничего. — Ты делаешь только хуже. — Тебе можно сделать /хуже/ сейчас, ты думаешь? «Я бы мог» Киллуа читает по позе, по глазам, по выражению лица, не имеющего выражений. Он бы правда мог. Вытащить из комнаты за волосы и пихать колёсики от психотерапевтки изо рта в рот — справедливости ради, ему бы они не помешали тоже, но он говорит «со мной всё нормально», как же. Иллуми мог бы пинком его выбить в видимость хорошей жизни. Ладно, /пинками/. В живот. До вывернутых кишок. Заставить себя чувствовать не так отвратительно, заставить вести и выглядеть не так отвратительно, запрещать возвращаться в комнату, всё такое. «Я мог бы» читает Киллуа по Иллуми, но дело в том, что Иллуми /уже/. Заботой, которой его никто не учил. Прикосновениями, которые должны были стать заменой. Заменой. Заменой. Заменой того единственного хорошего, что у него когда-либо было. Но руками, которые приносили только пиздец. Всю его сознательную и бессознательную жизнь. И из-за этого блевать хочется. «И, может быть, из-за чипсов». И, может быть, из-за того, что он снова пытается пошутить, когда его жизнь /такая/. Справедливости ради, заедание этой хуйни помогает лучше, чем Иллуми. Что-угодно лучше. Когда он пиздил себя, душил себя, резал себя. Когда он, опять-таки, обжирался скулосводным шоколадом, где на упаковке лилово-белое рогатое животное, не думая, что это аппетитно — размещать на упаковке того, чьи выделения входят в рецептуру, и это было нормальным и ожидаемым: не думать, как остальные люди, и не думать в принципе Киллуа учили с пелёнок, поэтому он включал свой второй режим не думанья, и с тупым, как у коровы на упаковке, взглядом, ел, пока не становилось больно и тошно. Больно и тошно. Иллуми. — Просто не надо. — Не буду. И Киллу благодарен ровно три секунды до того, как Иллуми перехватывает его поперёк туловища и выносит из затхлой комнаты, вышвыривая на свет. Потому что. Потому что Иллуми его любит, хоть его никто этому не учил и никто этого не показывал. Не говорил, что правильно, а что за гранью. Иллуми его любит. Любит, пытаясь быть калькой чего-то «хорошего». И если даже это не поможет, то он правда, он честно, он сделает «хуже». Он сделает.