Я чувствую, что я пьян и в любви, я пишу стихи и кидаю их в небо

Море тихо шуршало, облизывая прибрежный песок. Фальшивые звезды бросали отблески на волны, превращая их в серебро. - Эдван-сан, вы уверены, что это достаточно хорошая идея? Все же скоро нам переходить на следующий Этаж, так что прогулки по ночам – не лучшая идея. - Ви, милый, только давай со всем этим потом, иначе мне кажется, что со мной идет не мой дорогой друг, а Густанг, которому в сотый раз отказала Евразия. Эдван рывком поднялся на подходящий камень, уцепившись за выступ одной рукой – бутылки звякнули во второй его руке. - Мы могли бы положить их в маяк, если это так необходимо, - Ви появляется рядом на каменной площадке совершенно бесшумно. Эдван сдувает с глаз падающую мешающую челку, вытирает руку об одежду и зачесывает волосы назад. - С маяком это уже не то. Настроение у меня сегодня лирично-романтическое, никаких маяков, только небо, море и вино. Глаза Ви всегда прятались под темными прядями волос, но Эдван отлично знал своего лучшего друга, буквально выучил его наизусть – и сейчас Кун был уверен, что Ви вопросительно поднял бровь. Дескать «А я тебе зачем, я ни море, ни небо и тем более не вино». - А пить в одиночестве – вредно для душевного равновесия. Так что ты тоже нужен, и не сопротивляйся, - Эдван махнул рукой на всяческие возражения, про себя отмечая, что мягкий аметистовый цвет ночного Шинсоо на этом Этаже отлично оттеняет темные волосы Ви. Он ничего с собой не может поделать – он является ценителем красивых вещей. А экзотическая красота Ви радовала глаз. - Боюсь, леди Арлен не захочет утром лечить вашу голову, Эдван-сан, - Ви опустился рядом, подобрав под себя ноги. Их с Арлен привычки из далекой родной страны Эдван находил абсолютно очаровательными, хоть и не слишком удобными – сам же он свободно развалился, опершись спиной на скалу позади себя. - Тогда наблюдай за тем, чтобы я не напился до больной головы, - Эдван воткнул в пробку кончик ножа и потянул на себя. Пробка выскочила из горлышка с легким хлопком – Эдван отлил вина в изящную пиалу для Ви, себе же забрал бутылку и щедро отпил из горла. Язык обжег вкус хорошего винограда и едва ощутимый привкус терпкой ежевики. Ви рядом поднес пиалу к губам и сделал крошечный глоток – мягко дернулось белое горло. - Какой же Двадцать Первый Этаж красивый, а? – Эдван вдохнул полной грудью. Нос защипал соленый запах моря, - И море как настоящее. - Оно настоящее, - Ви возражает в свойственной ему манере – Эдван лишь смеется, соглашаясь. - Хорошо-хорошо, твоя взяла. Настоящее. Насколько тут в Башне вообще все настоящее, - Кун вновь делает глоток – вино слишком вкусное, чтобы надолго от него отвлекаться. Наверное, Ви сейчас хмурится – его неумолимая вера в то, что все в Башне важно так же, как и в былом мире, умиляла, - Не хмурься, тебе не идет. Давай о чем-нибудь приятном поговорим – ночь же восхитительная. - Хорошо, Эдван-сан, - Пиала почти скрывается под широкими рукавами – Эдван лениво думает о том, что такой крой одежды ему весьма нравится – когда Ви вновь опускает ее на колени после глотка, - Есть идеи? Можем поговорить о вашем путешествии внутри Зайгены. - Не напоминай, - Копейщик заворчал, встряхивая головой – волосы опять полезли в лицо, - Цветок, который я там нашел, совершенно не оправдывает мое там пребывание. Кто же знал, что паразиты в ней настолько огромные? Да и цветок Йеон забрала себе – видите ли «ты его променяешь на вино». Я, между прочим, ценитель прекрасного! И я сам его достал, если ей так хочется, может подождать здесь до ее следующего подъема. Пусть тогда сама полезет и поищет. - Не думаю, что вам нужно так сильно обижаться на леди Йеон, - голос Ви успокаивал Эдвана, ласкал слух, как разгоряченную кожу холодит мятная салфетка, - К тому же я не думаю, что у вас были мысли о том, что можно сделать с цветком. Были. У него были мысли сделать из камней Зайгены бусины и нанизать на черный и синий шелк. Затем лента Ви как-нибудь бы потерялась – и он предложил бы ему украшение, что сделал сам. И тогда бы камни лениво поблескивали бы, свисая рядом с темным хвостом волос как виноградная гроздь. Но он просто не успел – а милая Йеон уже поместила их на свою заколку. Ей вообще сильнее остальных запал в душу этот самый Этаж. - Давай забудем про это, хорошо? – Эдван фальшиво надулся, будто бы обижаясь, и легко толкнул плечом Ви. Тот едва качнул согласно головой, поднимая голову вверх, разглядывая нависшее над ними небо. Цвет был настолько насыщенный и темный, что казалось само небо медленно ложиться на них, - Поговорим… Поговорим о любви! Я же говорил, сегодня у меня настроение крайне лирическое! - Когда у вас лирическое настроение, Эдван-сан, обычно вы не находитесь в моем обществе, - по голосу Ви было ясно, что он улыбался – Эдван повернул голову, чтобы не пропустить это зрелище. Улыбался Ви всегда загадочно и слегка грустно – словно думал о чем-то своем, - Неужели сегодня ваше сердце никто не очаровал? - Сегодня у меня возвышенное настроение, а не просто для приятных встреч, - Эдван прервался и сделал несколько глотков из бутылки. Вино приятно кружило голову – скоро эта бутылка закончится, но ничего, есть следующая. Ви все еще тянул свою единственную пиалу, - В такое время хорошо стихи читать и всякие красивые слова. - Вы решили почитать их мне? – Ви ловит смешок широким рукавом, - Какая неожиданная милость. - А ты не смейся, не смейся. Вот послушай, - Эдван упал на холодные камни спиной, распластываясь по плоской скале морской звездой, и прочистил горло, - Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - кто-то хочет, чтобы они были? Значит - кто-то называет эти плевочки жемчужиной? Звонкий смех прервал его сольное выступление – Ви отставил в сторону полупустую пиалу и лег рядом. Пряди волос упали с его лица и Эдван с удовольствием заглянул в темно-фиалковые глаза. - Что смеешься? Я, вообще-то, и не так могу. Я натура тонкая. - Вы натура тонкая, Эдван-сан. Особенно по утрам, когда вас гоняет леди Юрин, - Эдван смешливо фыркнул и перевел взгляд на небо. - Но стихи это все мелочи. Знаешь, как надо очаровывать женщин? – он повернулся на бок и подложил руку под голову, наблюдая за тем, как отблески света играют на лице Ви. Тот лишь пожал плечами и завел прядь волос за ухо, готовясь слушать. - Прямо в это самое мгновение ты должен ее любить. Любить так, чтобы каждое слово, которое ты скажешь, было бы правдой. Говори так, словно читаешь стихи – только это не обязательно должны быть стихи. - Например? – голос Ви путался в шуме волн. Эдван вздохнул и поднял глаза. - Слушай, я сейчас буду проявлять свое мастерство, - он прочистил горло и кинул взгляд на фигуру рядом с собой. Непроизвольно он сделал свой голос ниже, - Я вижу в тебе что-то дикое и чужое – это манит меня, как мотылька на свет. Я учусь узнавать тебя по звуку шагов, и, кажется, мне это удается – я могу узнать даже твою тень. Я хочу запомнить, как трепещет Шинсоо в твоем присутствии и звук, с которым твой клинок рассекает воздух. Слова внезапно льются сами по себе – Ви лежит с закрытыми глазами, так что Эдван не боится, что его поймают. Он наклоняется и шепчет, разглядывая, как ложатся тени от ресниц на серебристую кожу. - Если бы нашелся драгоценный камень, цвет которого хоть немного был бы похож на сияние твоих глаз, я скупил бы все из них, не пропустил бы ни одного, и всегда носил хотя бы один из них с собой. Твои волосы такие же непослушные, как и ты – они выглядят жесткими, но я знаю, что они похожи на теплую мягкую шерсть. Я учусь узнавать твою улыбку по голосу и выражение лица по вздоху – иногда мне кажется, что твой смех это музыка. Если бы твое сердце, наконец, упало в мои руки, я остановился бы там где стоял, ошарашенный. Я бы пошел за тобой на край, боясь потерять из поля зрения даже твою тень. Ви лежал под фальшивым небом и сиял белоснежной кожей – Эдвану нестерпимо хотелось закончить свою тираду правильно, наклонившись над ним и прижавшись губами в поцелуе. Но он сдержал себя и приподнялся на руках, глядя на шуршащее море. - О ком вы говорили так, Эдван-сан? – Ви поднимается следом, серая каменная пыль запуталась в хвосте его волос. Кун звонко чихнул и подтянул к себе еще полную бутылку. - Да так. Повстречал ее сегодня во сне. Кун понял за этот нелепый праздничный вечер только одно - Баам был слишком хорошеньким. И это было плохо для его больного сердца – для его больного пьяного сердца, если быть честным. Он не планировал напиваться – к алкоголю у него было некое отвращение, словно он любым способом пытался откреститься от своего происхождения. Любым способом пытался не быть похожим на собственного отца. Но на том празднике, что организовал Ису, каждый считал своим долгом подсунуть Бааму какой-либо алкогольный коктейль – так что Кун взял на себя обязанность изъять и утилизировать все эти разноцветные напитки. Бааму не следует пить – может быть потом, в более спокойной обстановке, где будет поменьше людей и только то, что он, Кун, сам подобрал. Его милый друг еще пробовал пить – так что делать это в шумной компании не самое здравое решение. Так что Кун подлетал, опрокидывал в себя очередной стакан дряни, уводил Баама подальше и всовывал ему в руки стакан с соком либо с газировкой. Баам, кажется, даже не особо замечал этого – он наслаждался тем, что находился в окружении своих друзей. И при одном взгляде на него на Куна накатывала удушливая волна обезоруживающей нежности. Семь лет боли и тоски стерлись буквально одним днем – он все еще не решался запутать руки в длинных волосах, боясь, что такой теплый Баам обернется холодным и полным боли Виоле. И в этой судорожной карусели, в которой Кун старался не выпускать Баама из виду, он не заметил, как напился. Пока Баам – милый, добрый, такой добрый - вел его в комнату, они пару раз не растянулись прямо на полу. Баам смеялся – Кун не знал таких звуков, с которым мог бы сравнить его смех. Он тонул и таял, словно попав в мягкую ловушку. - Мы на месте, Господин Кун, - он приходит в себя на мягком ковре, Баам сидит рядом, опираясь на бедро, Шип тихо парил над его правым плечом. Свет из окна очерчивал белым его силуэт, заставляя казаться лишь видением – Кун в порыве мимолетного испуга схватил тонкие пальцы и потянул Баама на себя, роняя рядом. Золотые, теплые, похожие на мед и теплый свет ночника глаза смотрели на него так, что у Куна пересыхали губы. Слова рвались из его губ, а он, пьяный, не мог их сдержать. - Твои глаза, Баам… Я мог забыть все, кто я, зачем я поднимаюсь, голос матери – но я не мог забыть, насколько они красивы. Я видел самые прекрасные золотые украшения моих сестер, но ни одно не было настолько теплого оттенка, как я вижу сейчас перед собой. Я боялся забыть, как ты добр, я боялся забыть, почему я так ненавижу Рахиль. Один твой голос заставил меня проснуться от кошмара, один лишь взгляд на твой силуэт наполнил меня надеждой. Я хочу взять тебя на руки и пронести на вершину, чтобы никто даже не думал коснуться тебя. Я ослеплен твоим светом, я эгоист и трус, но я не могу больше молчать. Если бы я мог, я стал бы твоей тенью, вечно обнимая твою спину, я стал бы лентой, что держит твои шелковые пряди. Если ты исчезнешь, я забуду, что такое жизнь. Единственное, чего я боюсь – это в один день обнаружить, что не могу идти рядом с тобой. Что я не смогу видеть даже край твоей тени. Кун не замечает, как переплетаются их пальцы. Золотые глаза смотрят на него, не отрываясь – по щекам скользят серебристые дорожки слез и они тоже прекрасны. Настолько, что у Агеро перехватывает дыхание. - Господин Кун… Я… Вы так красиво говорите… Это же не обо мне, да? - О тебе, - Кун приближается, они почти касаются друг друга губами. Баам похож на странного, прекрасного в своей дикой красоте зверя – и Агеро не выдерживает. - Я так хочу тебя поцеловать. - А…. Но… Я не умею, - Кун осторожно кладет руку на пояс Баама, держит слегка дрожащее тело. Он чувствует на своих губах теплое дыхание Баама – оно почему-то пахнет ежевикой. - Я тоже не умею. Давай вместе, - Баам едва заметно кивает и Кун подается вперед, накрывая его губы своими. Он чувствует тепло и мягкость – они внезапно подстраиваются под ритм друг друга, двигаются в едином ритме. Баам не ведет, он подчиняется так спокойно, что Кун теряется на мгновение. Он никогда не чувствовал себя настолько правильно – Баам дополняет его холод своим теплом, его угрюмость своей добротой, его коварство своей невинность. Они мягко отрываются друг от друга – Баам все еще плачет, но улыбается. - Мне кажется, я вас люблю, господин Агеро. - А мне не кажется. Я люблю тебя, Баам.