Ангелы, демоны и человеческий фактор

Нет, золотце, всё не так работает. Люди боятся не смерти, а забвения. Оттого и врата в ад открывает не грех сам по себе, а его осознание… Ужас осознания бессмысленности прожитой жизни.

      Бежать, бежать, бежать!       Прочь — по высокой, почти в человеческий рост, траве, днём — кислотно-зелёной, но сейчас, в ночи — пугающе ртутной. Прочь — спотыкаясь о переползающие по влажной земле змеями искорёженные стволы и жуткие, приподнятые над землёю корни. Прочь — поскальзываясь в грязи и болотной жиже, оставляя тёмные пятна на кроваво-алом кителе. Прочь от погони.       Он умён, умён… О как он умён! В дебри у Бенгальских болот верхом не сунешься — будьте добры преследовать пешком, господа!..       Будьте добры! Господа! Он рассмеялся бы, будь у него на то драгоценный воздух, пусть смех бы этот и вышел нехорошим, болезненным, безумным даже. Право слово, имей он шанс выбраться живым из этой заварушки — сам бы себя определил в Бедлам: ему в темноте показалось, будто у этих чертей-индийцев и впрямь выросли рога! Привидится же от страха, боже сохрани!       Бежать. Бежать! Он слышал, как под ногами врага трещали ветки, как по смуглым телам, облачённым в оскверняемую ими британскую форму, хлестали высокие травы и как вспугнутые до того ночные птицы вновь уносились в ночь с недовольными криками.       Бежать!..       Он не был трусом, любой из его бравого взвода подтвердил бы это не задумываясь. Но он был человеком, а всем людям свойственно бояться. Капитан говорил, голод и страх — первые чувства, что появились у древних, а значит, они и самые сильные. Капитану лучше знать. Капитан — учёный… Да и правда это. Уилл и сам знал, без всяких там.       Голод и страх. Хищники и жертвы. Вечный, первобытный бег…       Вот только хищником обычно был он, Уилл… То есть, конечно, не Уилл лично, но его Империя — а это, по сути ж, одно и то же!       Бежать, бежать, бежать!..       Корни-змеи подло бросались под ноги, заставляя то и дело оступаться. Но упасть нельзя, нельзя, нельзя! Была бы у него в руках винтовка, он бы этим дикарям!..       Уилл позволил себе остановиться, перевести дух, и тут же чуть не потерял половину головы: пуля прошла едва ли на пару дюймов правее, вонзившись в гнилой ствол. Близко, близко, как же близко! Как же не хочется умирать зря!..       «Не зря», «не зря» — с укором било по вискам. Не зря — во имя Империи!..       Дыхание безнадёжно сбилось, всё чаще заплетались ноги о проклятые корни, а звери — звуки их тяжёлых шагов, странного, въедающегося в голову наречия, запаха пота и специй, отчего-то не такого отвратного, как помнилось, — становились всё ближе.       Страшно, жутко.       Вот-вот, вот-вот! Он видел в лунном свете соцветия ярких тканей. Он слышал окрики и звериный вой.       Вот-вот!..       Очередная ветка отправила лицом в зыбкую болотистую почву. Фигуры преследователей неспеша окружали, сердце болезненно впечатывалось в рёбра…       Страшно, как же, чёрт возьми, страшно!       И всё же не зря.       — Во имя Империи… — прохрипел Уилл, тяжело перекатываясь на спину.       Лунный свет, застывший на скрюченных ветках, заключил в резную серебристую раму глубокое южное небо, очертил небрежно зловещие рогатые силуэты…       Вот же чудится! Черти, обожжённые тропическим солнцем черти! Склонились, глядят недовольно из-за застлавшей глаза пелены, головами качают… Страх отдавался горечью в горле, барабанным боем в грудной клетке, дрожью по телу. Но проходил потихоньку, уступая апатии. Зачем бояться? Он всё, что мог, сделал, винить себя не за что. А значит, он за себя покоен.       Господь всё видит. Господь воздаст.       Жуткие силуэты темнели сквозь смеженные веки, давили тяжестью присутствия, оглушали близким сбитым дыханием, но страха больше не было. Не стало вдруг и преследователей — они исчезли в ночи, не тревожа её более даже звуком шагов.       Уилл привстал и с опаской приоткрыл глаза. Зыбкость увитой корнями земли, раздражающая песня цикад, птичьи крики… И мягкая, залитая молочным туманом тьма куда ни глянь, хотя ещё минуту назад лунный свет очерчивал всё резкими контурами. Ни души.       Уилл вздохнул и с благодарностью вскинул голову к абсолютно чёрному теперь небу.       — Господь всё видит, господь воздаст, — повторил он тихо и довольно.       Затем — дал глазам привыкнуть к темноте. Попытался набрать горсть густого туману. Встал, сетуя на местных чертей и налипшую из-за них на форму грязь. Совсем воспрял духом, заприметив за деревьями золотисто-алый мерцающий огонёк и устремившись к нему.       Шаг навстречу, ещё один. Шаг быстрый, но не слишком: споткнуться об очередной кривой корень или налететь на засаду после такого чудесного спасения не хотелось. С каждым мгновеньем чужой лес становился всё тише, густой туман, будто вата, неотвратимо скрадывал обычные ночные звуки. Даже под ногами уже почти не хлюпало.       Но огонь горел. Горел ярко, маня, горел так неправдоподобно уютно, что поневоле вспоминались матушкины рассказы о огнях иных: болотных, бесовских, что своим появлением предвещали смерть.       Уилл тряхнул грязной головой.       «Так это она про огни говорила, а где ж тут огни? Один огонь всего и есть, да и тот: не пляшет, не скачет, на месте стоит, меня дожидается. Да и будь на то воля Провидения, я бы уже… того. Ан нет: живу, иду. А там — это мои люди засели, солдаты. Дикарей спугнули и ждут. Своих. Таких как я. Имперских», — успокаивал он себя, но ступал всё так же тихо.       Вот костёр, высокий и буйный, замаячил уже совсем близко, но подходить Уилл не спешил, недоверчиво осматривая единственного человека, что сидел подле.       Высокий, стройный, с загорелым и обветренным, но явно европейским, красивым до отторжения лицом, в форме и при всех знаках отличия. Офицер, и по всему — аристократ.       «Наш», — заключил Уилл с облегчением. Но ноги будто отказывались нести его дальше, и он стоял, наблюдая, как незнакомец снимает с костра небольшой котелок и переливает часть содержимого в складную стопку.       — Чаю? — окликнул офицер, вдруг поднимая взгляд.       Глаза у него были серые. Глаза у него были до того глубокие и чистые, понимающие, что по спине пробежался холодок.       Но Уилл всё же кивнул несмело и подошёл, сел совсем рядом на поваленный ствол и принял из чужих рук другую складную стопку с горячим напитком.       — Как тебе? — полюбопытствовал офицер. И взгляд у него снова — цепкий, пристальный, гипнотический. И не захочешь — ответишь.       — Хороший, — послушно отозвался Уилл. Прочистил горло. — Кажется, я такой уже пивал.       Офицер улыбнулся, не размыкая губ, приподнял чёрные с изломом брови:       — Скорее всего, только его ты и пил. Это ассам, его в этом штате и выращивают.       Всё ещё с улыбкой он уставился на костёр, и Уилл осознал, что до того почти не дышал, пригвождённый к месту до странного светлым взором. Но оцепенение прошло. Чай оставлял приятный осадок на языке, костёр уютно потрескивал и отражался в глазах незнакомого офицера жёлтым теплом, и стало намного лучше и спокойней. Уилл пару раз осмотрелся и, не найдя поблизости чего-либо подозрительного кроме тумана и прислонённой к стволу винтовки, окончательно расслабился. И принялся повторно рассматривать уже земляка с его ровной осанкой, чернильно-чёрным волосом и множеством тяжёлых перстней на длинных пальцах.       «Стрелять, ясно дело, не сподручно, а всё туда же — аристократия», — усмехнулся про себя Уилл, а вслух спросил:       — Как же вы так ловко чертей этих спугнули, сэр?       — Чертей? — офицер поднял было на него взгляд, но Уилл свой торопливо отвёл.       — Сипаев, сэр, — пояснил он.       — Чертей — видел. Чертей-сипаев — нет, — откликнулся офицер с явной насмешкой.       Уилл, не будь дурак, принял это за неверие и поспешил оправдаться:       — Были они тут, богом клянусь, за мной шли. Страху нагнали… — Офицер не перебивал, ничего не уточнял и голоса не повышал — видать, всё же верил. Уилл, ободрённый молчаливой поддержкой, продолжил твёрдо и искренне: — Да и что с того? Меня убьют — так и что ж? Другие есть! Слышал, наши высадились да этих уже отовсюду пошвыривали. Ибо нечего тут! Разошлись! Будто они тут хозяева!       — А кто тогда хозяева? — остановил очередной широкий жест Уилла странный вопрос.       Он вновь опешил и хотел было поднять на собеседника взгляд, но, вовремя спохватившись, задрал голову к небу.       — Мы! — выдал гордо.       — Кто «мы»?       — Империя, само собой!       Офицер засмеялся — беззаботно и мелодично, пусть не без лёгкой хрипотцы. Приятно… Но приятно вновь до отторжения и холодных мурашек.       — Мы. Я и империя, — произнёс он с выражением. — Самонадеянно и глупо. Такие и через столетия не переведутся.       — Не понимаю, сэр.       Уилл не смог удержатся от того, чтобы посмотреть на него, и тут же попал в плен всепонимающего взгляда. Взгляда глубокого, колкого. Теперь окончательно отрезающего от внешнего мира, что потеряв до того звуки теперь терял и чёткость.       Туман подкрался ближе.       — Кто ты есть, Уильям? Там, где ты родился, кем ты был? Много ли власти было у тебя там, среди родичей? — офицер склонил голову к плечу и прищурился, будто силясь залезть ещё дальше под кожу. Затем сам и ответил: — Нет. Точно нет. Но ты приплыл сюда, зелёный по неопытности и от морской болезни, на ногах едва твёрдо стоял, а уже пальцем водил по берегу и говорил: это всё — наша собственность, собственность Британской империи! Ты смотрел в глаза бедных и голодных и не жалел, а радовался, если мог договориться со вторым патрульным и умыкнуть у них немного товара, приговаривая важно так: «Это — приказ Британской империи!». И каждый день ловил себя на мысли, что всему этому — и ты, чуть-чуть, но господин. Что всё это — и в твоей власти, хоть и отчасти, раз ты говоришь от имени империи.       Уилл хотел вскочить. И оправдаться за выдачу местным ложных приказов. И молить о прощении, если оправдаться не получится. Но на чужих губах вновь играла улыбка, потому он успокоил себя, будто всё сказанное — просто фигура речи, будто всё сказанное — и не про него вовсе. Капитан, помнится, тоже так рассуждал частенько — вроде конкретно, а на деле — безбожно выдумывая.       Уилла не обвиняли, не обличали. С ним разговаривали. Ему объясняли устройство мира на странных, заумных примерах… Так ведь?       Не так.       Офицер продолжал говорить спокойно и дружелюбно, но с каждым словом всё сильнее пугал, тем паче, что на далеком дне его глаз разгорались нехорошие огоньки.       — Ты не империя, Уильям. Ты ничего не решаешь, ничего собой не представляешь. Ты не парламентарий, ты даже не из буржуа, твой дед — сторожил фермерские поля, и отец — сторожил поля, и ты сам бы стал просто сторожить поля, если бы остался в Девоншире. Ты мог бы, конечно, попробовать учиться, но зачем тебе учиться, если ты — человек-империя? Ты волен вступить в войска Ост-Индской компании, отправиться далеко на юго-восток, дослужиться до чего-нибудь путного и получать хорошее жалование даже с головой, полной только сказками об исключительном на всё праве Империи, обманываться причастностью к великим делам… Да ещё и испытать на местных, каково это — быть сильнее.       — Я не говорил своего имени. И откуда — не говорил, — заметил Уилл совсем тихо, не в силах оторвать взгляда от серых омутов.       Но офицер лишь улыбался по-дружески и продолжал говорить то, о чём знать не мог:       — Ты — зёрнышко. Маленькое, верящее по наивности своей, что Провидение назначило ему вырасти в нечто прекрасное и сильное… Сильно ли ты вырос, обкрадывая бедняков и исходя слюной на едва вошедших в девичество бенгальских принцесс? Сильно ли вырос, передразнивая индийскую речь и обзывая сипаев, ещё до восстания, зверьми и чертями?       — Кто бы вам не донёс, сэр, это неправда… — прошептал Уилл почти беззвучно.       Офицер улыбнулся шире. На загорелом, отвратительно красивом лице обозначились ямочки.       — Не важно. Господь всё видит, господь и воздаст… Так? — вернул он Уиллу его же слова.       О, Бог видел, не мог не видеть, не мог не знать… Так неужели этот человек со всезнающим взором и безобразным в своей красоте лицом — не человек вовсе, а ангел? Тогда всё, о чём говорит он с улыбкой — грешно? Уилл грешен своей верной службой стране и праведной ненавистью к чужакам? Разве могло такое случиться?       — Ты зёрнышко, как и они. Просто зёрнышко, обречённое сгинуть в неумолимо движущихся жерновах. Мельница обращает зерно в муку, а империя перемолотит в муку твои кости, чтобы подкрепить ими своё величие в ожидании достойных плодов. А прежде польёт его твоей же кровью… — «Офицер» положил ему на плечо утяжелённую перстнями ладонь, глянул особенно пристально, голос понизил многозначительно: — Уже это сделало, Уилл. Ты ведь мёртв.       Всё это шутка, глупая шутка, не иначе! Или, быть может, споткнувшись о корень, Уилл слишком крепко приложился обо что-то головой… Но всё враки. В любом случае, всё — враки.       Уилл сбросил с себя чужую руку, вскочил, рывком притянул винтовку и наставил на незнакомца. Взвёл курок:       — Нет! Это ты сейчас умрёшь! Да, все мы служим империи! У всех своя цель, волей Провидения! Я счастлив сгинуть в этих самых… жерновах. И эти… должны бы быть счастливы. Просто глупые они, не понимают, какой цели служат!.. Но я-то понимаю… Я — британский солдат!..       Винтовка в руках ощутимо подрагивала, но незнакомец оставался спокоен. Более того — приподнял иронично чёрную свою бровь с изломом и, поднявшись с места, шагнул ближе.       Уилл сделал шаг назад. «Офицер» усмехнулся, поиграл перстнями и сложил руки у груди. Разноцветные камни разгорелись на мгновение болезненным потусторонним светом.       — Ой ли? А ты уверен? Проверь! Ты не британец и не солдат, Бала. Ты бедный индиец, что выращивает пшеницу на Бенгальской равнине, — сказал он с щемящей заботой, будто в сотый раз за день напоминал нечто душевнобольному. — Ну же, посмотри на себя, — он небрежно указал на давно отставленный от костра котелок.       Уилл недоверчиво, не опуская оружия, дёргано, через плечо, заглянул внутрь. Водная гладь в свете внезапно вышедшей из-за туч луны отразила чужое смуглое и заросшее лицо с его, Уилла, голубыми глазами. Освободил руку, чтобы ощупать подбородок, потом высунул язык. Незнакомый человек в отражении, укравший его светлый взгляд, повторил всё в точности. Сомнений быть не могло — то действительно был он.       Но как?..       — Британский солдат… скажешь тоже! Наверное, тебе это приснилось… — заметил «офицер» участливо. — Но на жернова ты всё равно кидайся. Ты должен быть рад угодить чужакам на своей земле. Это же ради империи, Бала! Ты же понимаешь? — Тот остервенело замотал головой, всё ещё с ужасом взирая на собственное отражение и отчаянно цепляясь за винтовку. — Что, не понимаешь? Это ты просто глупый, наверное. Потому что не британец. Британцы-то понимают… Верно говорю?       — Он? Он — солдат Ост-Индской торговой компании? — пробасили прямо над ухом, заставляя вздрогнуть.       — Что ты тут вынюхиваешь? А? А?! Молчишь, зараза?! — заорали с другой стороны.       Уилл... Бала развернулся и встретился с тяжёлым взглядом третьего:       — Странный он какой-то. Может, это индеец, а не индиец? Или вообще этот… маори?       То были британские солдаты, никаких сомнений: в чистой форме, чисто выбритые и при оружии. Его солдаты. Уилл ненароком улыбнулся и поприветствовал их, но изо рта Балы вместо того вышло лишь с десяток лающих, носовых, неприятных по незнанию, звуков местного наречия.       Солдаты насторожились и взяли оружие на изготовку. Бала бросил своё и поднял руки, изображая самое дружелюбное выражение, какое только возможно.       Солдаты переглянулись. На смутно знакомых лицах заходили желваки.       Не пожалеют. Перед Балой стояли такие же, каким был ещё недавно и он — люди-империя, не разглядевшие ещё жернова и не осознавшие себя зёрнами.       Внутри всё замерло и ухнуло вниз от дикого, необъяснимого ужаса.       «Офицер» улыбался теперь широко и сыто, обнажая белоснежные зубы и высекая под невыносимо чистыми глазами тонкую сеточку морщин. Ангел бы так не улыбался, точно не улыбался бы. Но времени осмыслить это не дали.       — Да кто разберет? Какая разница? Он из дикарей! Он пялится! У него в руках была винтовка! — вновь заорал второй солдат. — Ату его! — так, что в ушах зазвенело.       — И-и-и… очередную спорную душу по праву удачной охоты получает мессир Асмодей!.. — высоким голосом возвестил сзади некто. Тут же с десяток других заголосили, споря, но человек, бывший когда-то Уильямом, уже не слушал.       Раздался выстрел, и он побежал, сбивая в кровь ноги в обмотках, падая и вновь поднимаясь.       Прочь — по высокой, почти в человеческий рост, траве, днём — кислотно-зелёной, но сейчас, в ночи — пугающе ртутной. Прочь — спотыкаясь о переползающие по влажной земле змеями искорёженные стволы и жуткие, приподнятые над землёю корни…       Он летел прочь по чужому лесу, что уже щедро удобрили костной мукой и полили кровью в ожидании плодов имперского величия. А следом, щурясь в предвкушении, подгоняя призрачным лаем и смазанным грохотом холостых выстрелов, летели и полыхали холодным светом дьявольские болотные огни.       Страх сменился ужасом, желание жить — запоздалым осознанием смерти.       И Врата распахнулись.