Игра в четыре руки

Слэш
NC-17
Закончен
1191
YKET автор
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
Мягкий шорох. Михаэль садится сзади на тот самый диван, закидывает ногу на ногу, отставляет трость. Павел не видит — чувствует затылком. Он так напряжен, что в последней части не сыграл ни одной правильной ноты.
Михаэль согласен.
— Отвратительно. Ужасающее чувство ритма. — Он чем-то шуршит, но чем — неясно, а повернуться не получается. Шея застряла. Наконец снова тишина. — Теперь раздевайтесь.
Павел вздрагивает. Клавиши брякают под кулаком.
— Что, простите?
Посвящение:
Всем за поддержку, которая так нужна во время написания макси! ❤
Мозг не привык так долго сосредотачиваться на одной истории, так что требует крошечных перерывов. Надеюсь, вам понравятся.
Примечания автора:
Это про спанкинг, хотя вообще-то он здесь — не главное.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
1191 Нравится 119 Отзывы 154 В сборник Скачать
12 сентября 2020, 06:47
Настройки текста
      — Он тебе жизнь испортил?       Ответа не требуется, но Павел все же кивает. Испортил.       — С северодвинским проектом тогда подставил?       Снова кивок. Подставил.       — Дрянь всякую про тебя рассказывал и клиентов отбирал?       Рассказывал. Отбирал.       — А когда все просрал, пришел плакаться? Напросился в партнеры? А потом обобрал и без трусов оставил?       Пришел. Напросился. Обобрал и оставил. Все так.       — А год назад киллеров подослал, и ты потом три месяца в коме провалялся?       А вот это не доказано. Хотя… конечно подослал. Конечно.       — Вот сегодня ты его и уничтожишь. Ты с тех пор поднялся так, что ему и не снилось, такие бабки заработал, что с потрохами его купить можешь. Только вместо этого ты сегодня его одной подписью в говно вмажешь и разотрешь. И отберешь даже трусы, пусть с голой жопой ходит. Только, Пашка, ты уж не сдрейфь, ладно? Я знаю, как он тебя ну… в ступор вводит. Не давай ему в мозг себя трахать, ясно?       Павел кивает, правда слышит, как скрипит шея, задеревенев от спазма. Очень хочется что-нибудь разбить. До крови. Просто чтобы знать, что живой.       Гога, лучший друг и по совместительству лучший адвокат города, еще двигает ртом, хлопает по плечу, вдохновляет, как тренер перед главным заплывом, но Павел не слышит. В ушах звучит другой голос. И говорит другие слова. Слова-удары, слова-оплеухи, слова-электрический шок…       Но мозгоправ учил, что делать с навязчивыми мыслями. Тара-тара-тара-тара-там… В голове уже играет «К Элизе» и уносит прочь, туда, где длинные пальцы ласкают белое и черное, туда, где низкий голос с хрипотцой говорит: «Быстрее, Павел, сильнее, добавьте страсти», туда, где — Павел смотрит на часы — где он должен быть через пятнадцать минут.       Гога прерывается посреди пламенной речи:       — Ты куда?       — Сегодня четверг. У меня занятие.       Гога пялится, будто не сразу понимает.       — Ты серьезно? У тебя в пять такое, а ты к своему музыкантишке поедешь?       Осекается, видя тяжелый взгляд. Понимает, перегнул палку. По-дружески обозвать Павла трусом — это одно, а на святое покуситься…       Гога говорит тише:       — Слушай, Пашка, я знаю, тебе это пианино… ну… нервы вправляет… Но ты уверен, что именно сегодня без этого — никак?       Павел прикрывает глаза и затягивает галстук.       — Уверен. Именно сегодня — никак.

***

      У знакомой двери уже поводит, в штанах тесно — от одной мысли, от предвкушения. На пять минут опоздал, но не входить же со стояком. Надо подышать. Павел ждет, прижимаясь лбом к древне-вытертому дерматину. Рука медленно ползёт к звонку — нет, не к звонку. К кнопке в ядерном чемоданчике. При нажатии что-то внутри взрывается, и Павел дергается, как от ударной волны.       Из глубины стучат шаги, четкие и намеренные. С аккомпанементом трости.       Три замка. Один заедает. Скрип двери.       — Здравствуйте, Михаэль Лейбович.       — Здравствуйте, Павел.       Всего-то по имени назвал. А сил ответить нет. Десять лет качалки и бокса сдувает взмахом коротких темных ресниц.       Этот, конечно, все знает. Видит насквозь, видит дрожащий покорный комок под грудой мускулов. Видит — и, кажется, недоволен.       — Вы опоздали.       — Простите, Михаэль Лейбович. Я…       — Будем заниматься на пять минут меньше. Проходите.       Поворачивается спиной. Его решения не обсуждаются.       Павел пялится на идеально прямую фигуру в бархатном пиджаке и шелковых домашних штанах. Все цвета глинтвейна и смотрится на нем так, что Хьюго Босс и Армани, надетые на Павла, кажутся обносками с китайского рынка.       В горле сухо, низ живота перехватывает дрожью, но оторваться от гордого силуэта немыслимо.       Михаэлю до этих его взглядов дела нет. Он идет по коридору, вышагивает, будто только что купил эти ноги и хвастается. Есть чем. С ними он циркуль, танцующий по бумаге. Правда чуть сломанный. С хромотой.       Павел вытирает ботинки, стягивает пальто и идет следом в гостиную, аккуратно ступая по начищенному паркету. Здесь все старинное: часы с маятником, картины, вычурная мебель. Пахнет книгами, музыкой и прошлым. Стены обвешаны музыкальными дипломами и грамотами так, что обоев не видно, на каждой полке — хрустальные награды, золотые статуэтки, призы, свидетельства о государственных премиях. А посреди всего этого — черный отполированный бог. Бог Михаэля. Павел молится на другое.       Павел разрешает себе один взгляд на диван у стены — туго обтянутый золотистым атласом, с выгнутыми ножками и мягкими подлокотниками. Во рту собирается слюна. Член болезненно наливается, в трусах неудобно. Отчаянно хочется поправить, но нельзя. Да и если быть совсем честным, не так-то уж хочется. Это томление на грани боли — самое нужное, помогает не растекаться дрожащей медузой.       — Садитесь. Готовы?       Михаэль мягко открывает крышку, шуршит нотами, гладит клавиши пальцами — только левой рукой, правая покоится на коленях, наглухо затянутая в темную перчатку так, что почти не видно красных разводов на запястье.       — Начнем с разминки.       Павел послушно играет гамму, простые упражнения, тренирует аккорды. Потом переходит на заученную до зубовного скрежета «К Элизе», а попутно выполняет команды: «не зажимайтесь», «отставьте локти», «держите ритм».       Командный голос щиплет искрами по позвоночнику, до самого зада. Там все сжимается, трепещет. Павел в поту. Чужое тело так близко, так достижимо. Вот Михаэль подается ближе, показывая, как лучше держать кисть. Касается пальцев. Теплый выдох скользит по щеке.       — Теперь сами.       Павел, конечно, все прослушал. Да что там, он едва дышит, хлопает ресницами, возвращаясь в реальность. В штанах теперь тонко тянет настоящая, хоть и приглушенная, боль. Павел двигает бедрами, добавляя ощущений.       Занемевшие пальцы барабанят по клавишам, мышечная память маскирует отключение мозга, но Михаэль все слышит. Недовольно щурится. Поджимает тонкие губы и заставляет еще и еще. И Павел играет, хоть мышцы дрожат, зад на плоской скамье ноет, между ног надрывно пылает.       Не дожидаясь финала, Михаэль встает.       — Продолжайте, — а сам идет назад, к огромному окну. Плотные портьеры вжикают — по гардинам и по нервам, внешний мир гаснет, сгущается темнота. Павел едва различает клавиши, пока рядом не щелкает торшер.       Мягкий шорох. Михаэль садится сзади на тот самый диван, закидывает ногу на ногу, отставляет трость. Павел не видит — чувствует затылком. Он так напряжен, что в последней части не сыграл ни одной правильной ноты.       Михаэль согласен.       — Отвратительно. Ужасающее чувство ритма. — Он чем-то шуршит, но чем — неясно, а повернуться не получается. Шея застряла. Наконец снова тишина. — Теперь раздевайтесь.       Павел вздрагивает. Голос стреляет электрическим разрядом по члену. Клавиши брякают под кулаком.       — Что, простите?       — Раздевайтесь. — Михаэль молчит, словно задумавшись. — Снимайте ботинки, носки и брюки с трусами. Остальное пока оставьте.       Павел медленно встает. Глаза держит на ботинках. Ставит ногу на скамью…       — Не на банкетке!       Ах да, святое…       Павел послушно опускает ногу на пол. Тянет шнурки, носки, бренчит пряжкой. Ощущения нереальности. Щеки жжет, ягодицы сводит, почему-то болезненно тянет соски. Он немного дышит прежде чем спустить брюки, а вот трусы стягивает рывком. Член благодарен. Боль отступает, оставляя звенящее пульсирующее наслаждение.       Сняв по команде пиджак, Павел стоит, старается не шататься, ждет вердикта.       Темный взгляд щупает ноги, вверх до зада, без стеснения оценивает то, что спереди, прикрытое полами рубашки.       — Задерите.       Павел исполняет. Теперь он совсем открыт. Видно выбритый пах, налитой подрагивающий член, потяжелевшие яйца. Очень хочется понравиться. Павел напрягает пресс.       — Хорошо. Идите сюда, — Михаэль хлопает ладонью по коленям.       Вот. Вот это движение бледной руки, вот оно — рычаг, срывающий последние блоки. Оно продевает крючок сквозь мозг и тянет ближе, шаг за шагом, пока Павел не укладывается животом на обтянутые шелком колени, не обхватывает пальцами подлокотник, не утыкается носом в обивку дивана. Вот теперь можно точно все отпустить.       Долгое время Михаэль мучает. Не делает ничего, даже, кажется, не дышит — а Павел глухо стонет: член течет, будто ему жестко дрочат.       И вот — ладонь на ягодице. Легко гладит. Ласково, почти невесомо, скользит вниз к пяткам и возвращается на мягкое. От предвкушения и щекотки сводит мышцы, волоски на ногах встают на дыбы.       Павел двигает бедром. Самую малость, подвинуться ближе он не смеет. Мечтается, как же мечтается узнать, возбужден ли Михаэль. Но трогать нельзя. Однажды попробовал — его мигом выставили за дверь. С тех пор он знает свое место. Знает — но каждый раз надеется. Желание Михаэля — страшная и заветная тайна.       Где-то глубоко внутри рождается скулеж. Очень, очень хочется чтобы уже. Пожалуйста. Сегодня очень нужно…       Удар приходит без предупреждения. Павел дергается, прикусывает язык, бьется головой в подлокотник, — но это неважно, потому что зад обжигает новая нужная боль. Вибрация стреляет в промежность, отдается в члене, поджимает яйца. Так остро, так ярко, вспыхивает красным под веками. Ладонь опускается снова и снова, на одну и ту же ягодицу, немного меняя место и ритм и — черт побери — какая же у него сильная левая.       Передышка. Кровь стучит в висках. Член липнет к шелковым штанам. Зад с одной стороны пылает, с другой — трепещет в ожидании. Павел натужно дышит, стискивает кулаки, скрипит зубами.       А Михаэль немилосерден. Снова обрушивается на первую. Павел хнычет, дергается, пытаясь отстраниться, но делает только хуже, больнее.       Михаэлю не нравится. Он любит полный контроль. Цокнув языком, пропускает правую руку под живот, прихватывает пальцами в перчатке яйца и основание члена и держит в захвате. Павел смирнеет. Теперь и вдохнуть страшно. А Михаэль бьет снова. Доводит до края, до темноты, до боли, так, что каждый удар вырывает вскрик — и только тогда переключается на другую сторону. Хлопает ее жестко — и Павел стонет. Господи, как же хорошо.       Вскоре обе половинки одинаково в огне — и Михаэль сбавляет ритм. Темная перчатка падает на пол. Больная рука пробирается по пропотевшей рубашке и цепляется в волосы. Тянет. Эти пальцы плохо гнутся, но держат мертво. Павел прогибается в пояснице — и тут же подпрыгивает от удара. Другого. Третьего. Много. Много ударов. Дыхания не хватает. Ресницы мокнут. Боль такая, что хочется увернуться, освободиться, сбежать, но рука в волосах именно для этого. Удержать, вдавить лицом в диван, заставить терпеть до того момента, когда боль станет такой давящей, всеобъемлющей, тупой, что сильнее ее — только дрожащее удовольствие в члене. Каждый удар дергает тело, жестко вбивая пахом в гладкий шелк на коленях. Павел на самой грани, еще пара касаний — и кончит.       Михаэль все знает.       Ладонь вдруг приходит с лаской. Скользит по больному, нежит, успокаивает. Надавливает так, чтобы он опустил одну ногу на пол. Чтобы раскрылся, стал беззащитнее. Так больше стыда. Больше остроты. Больше доверия.       Искалеченная рука отпускает волосы. Ведет вдоль позвоночника вниз, до поясницы, а потом исчезает. Павел дышит так громко, что едва слышит щелканье латексной перчатки, хлюпанье смазки. Зато прикосновение влажного холода к промежности ощущает всем телом. На мгновение зажимается, а потом отпускает. Подается навстречу.       Пальцы в латексе трогают, мнут, надавливают. Ныряют в уже готовое и выходят, растягивая. Возвращаются. Замирают. Неглубоко, но внутри распирает идеально, не дает забыть, что его сейчас еще и имеют.       Челюсти сводит от напряжения. Вот же. Вот оно.       Удар.       Павел вгрызается в подлокотник. Ягодицы, анус, промежность — все в огне.       Игры кончились. Все по-настоящему. Рука бьет четко, быстро, по чувствительному, оголенному, прекрасному, больному. Все смешалось, растворилось, границы размыты. Павел сейчас одна сплошная сладкая рана. Он рычит и бьется, а внутри медленно, с нарастанием, поднимается все самое темное, обидное, злое, унизительное, оно гремит, орет, скручивает душу виной, мутит тело ненавистью и страхом — и наконец выжимает до капли, выплескивается на шелк. А из груди рвется сухими рыданиями.       Павла трясет, вновь и вновь накрывает темнотой, но боли больше нет. Только ладонь гладит по волосам.       — Молодец… ты такой молодец… я так горжусь…       Рыдания идут еще, сжимая спазмами горло, царапаясь где-то в желудке, стучась ударами в ребра, и Павел позволяет. На щеках впервые настоящие слезы.       На смену им приходит улыбка. Такая, которую не спрятать, даже если захотеть. Но прятать и не хочется. Павел лежит, отмирая, пока промежность обтирают влажными салфетками, а горящие половинки смазывают мазью. В воздухе знакомый запах мяты. В голове стучит: «Спасибо. Спасибо за это…» Хочется лежать на этих коленях вечно.       Часы с маятником глухо бьют, отсчитывая новый час.       — Занятие закончено. Вам пора.       Павел сползает на пол. Садится между колен и ждет. Ведь с недавнего времени ему позволяют кое-что еще.       Михаэль обтирает штаны полотенцем, стреляет глазами на часы, а потом вздыхает. Кладет руки на колени ладонями вверх. Замирает, когда Павел опускает на них лицо.       Любимые руки. Одна горячая, припухшая, раскрасневшаяся от ударов. Вторая — скрюченная, словно сшитая из кусков материи. Красивые. Пахнут заживляющим кремом и латексом. Чуть дрожат. Легко обнимают. Касаются подушечками пальцев.       Павел прижимается губами:       — Спасибо, Михаэль Лейбович.       — До следующего занятия, Павел…       На улице Павел набирает полную грудь хрусткого зимнего воздуха, прежде чем сесть в машину. Зад болит и немеет, и это самое гордо-отрезвляющее чувство. Правильное. Приятно смаковать. Вскоре за окном стелется голый город, а Павел улыбается.       Он все еще улыбается, приехав в офис. Улыбается, получая последние наставления «ты его уничтожишь одной подписью, только не сдрейфь», улыбается, когда в пять часов открываются двери совещательной.       Там он уверенно садится в главное кресло, уверенно подает знак Гоге начинать.       Уверенно говорит:       — Здравствуй, отец.

***

      У знакомой двери Павел расправляет плечи. Опять опоздал, надо поторопиться, и он тут же нажимает на кнопку звонка.       В глубине слышны шаги, четкие и намеренные, с аккомпанементом трости.       Три замка. Один заедает. Скрип двери.       — Здравствуйте, Михаэль Лейбович.       — Здравствуйте, Павел. Вы опоздали.       Темные глаза смотрят, изучая. Впервые становится интересно: а сколько ему? Всегда казалось, он старше, но ведь это не так. Ну может, на год-два? Тяжело, наверное, в тридцать карьеру терять.       — Пробки, Михаэль Лейбович.       — На пять минут будем заниматься меньше.       Павел улыбается:       — Успеем.       Стучит трость, циркуль отмеривает паркет — и только сейчас видно, как он морщится при каждом шаге, когда думает, что не видно. Совсем больно ходить? Наверное, можно найти массажи… Или обезболивающие…       Голос из гостиной интересуется:       — Вы сегодня в коридоре будете заниматься?       Павел делает шаг и впервые понимает: паркет скрипит. А еще, за старинными часами с маятником — протертость на обоях. А куцее пальто на вешалке — совсем не подходит нынешней зиме.       Павел спешит по скрипучей «елочке». Садится на банкетку. Открывает ноты. Делает упражнения, и ему впервые интересно. Голос Михаэля так же пробирает, но теперь удается услышать слова. Прислушаться. Сделать все, как надо. В глазах Михаэля удивление и улыбка. Они занимаются увлеченно, гораздо дольше обычного, а когда подходит время «К Элизе», Павел играет — но уже не просто мышцами. Музыка плывет из груди, и пальцы — только проводники для чувства.       Михаэль слушает до конца и долго молчит, вглядываясь. Надо же, глаза у него, оказывается, не карие, а темно-синие, с каким-то сливовым оттенком.       — Это было… очень хорошо.       — Спасибо, Михаэль Лейбович.       Словно опомнившись, Михаэль идет к гардинам. Скрывает внешний мир. Садится на диван.       — Раздевайтесь.       Сегодня все по-другому. Даже его приказ больше просьба. Он будто тоже чувствует.       — Ботинки, носки, брюки. Пиджак тоже снимите.       Почему он всегда оставляет рубашку? Потому же, почему сам не снимал поначалу даже перчатку?       Павел делает, как сказано, только вдруг задумывается. Вместо приглашения рукой по коленям сам идет к дивану, садится рядом и на вопросительный взгляд говорит:       — Михаэль Лейбович… а давайте чаю попьем?       Сливовый взгляд скользит по лицу, вниз между ног, где перемена настроения еще яснее, и Михаэль сжимает губы. Тикают в коридоре часы, за стенкой говорит радио. Бедные соседи. Не повезло рядом с учителем музыки жить. И вот, небось, удивляются, почему это каждый четверг обычные занятия перетекают в рычания дикого зверя.       Почему-то вспомнилось, как он пришел сюда впервые. Нет, все началось задолго до этого, да?       Тогда, год назад, после нападения и комы, когда стало ясно, что мозгоправы не помогают, Павел решился на запретное. Пошел на тематический сайт. Списался с подходящим человеком, таким же новичком, готовым помочь. Условие «не раздеваться» не напрягло — подумаешь, у кого какие кинки. Договорились о встрече. Павел пришел в клуб, подсел за столик к этому гордо-надменному человеку с темной перчаткой на правой руке, а спустя пять минут струсил. Извинился, залепетал, сбежал. Слишком все стало реально, слишком в этом человеке было много силы, слишком он был тем, что нужно. А дальше — очередные кошмары, выпивка и многочасовые сессии с мозгоправами. И внезапное решение заняться музыкой — с детства же мечтал. А там — форум, отзывы, «лучший учитель города». Сталинский дом, дребезжащий лифт, дверь, обитая дерматином. А на пороге — он. В своем бархатном пиджаке и шелковых штанах. Павел еле доплел до гостиной, придавленный строгим взглядом, хоть не было и намека, что учитель его узнал. Зато через полчаса занятия, как раз после «держите спину» и «не зажимайтесь», прозвучал этот же спокойный голос: «Если хотите, можем попробовать сессию здесь». И Павел пропал, провалился в эту бархатно-шелковую бездну, которая раз за разом топила, словно котенка, а потом вытаскивала на поверхность — так высоко, как он не мог забраться с тех пор, как проснулся из комы.       Теперь же бездна совсем не страшная. Павел, кажется, научился плавать сам.       Он смотрит на своего учителя и ждет. Прогонит?       Михаэль потирает руку в перчатке, будто замерз.       — Я так понимаю, вы научились тому, за чем пришли.       — Да. Спасибо вам, Михаэль Лейбович. Спасибо вам большое.       Михаэль чистит горло.       — Что же, значит, это наше с вами последнее занятие…       Эмоций в словах меньше обычного, говорит, будто робот.       Павел берет с колена руку в перчатке и аккуратно стягивает ткань. Наконец задает вопрос, что зудел каждый четверг.       — Авария?       — Да. — Михаэль сглатывает. Кадык трепетно дергается. — Сам виноват.       Павел склоняется. Целует в середину ладони, откуда расходятся красно-рваные лучи.       — Михаэль Лейбович… Я освоил тот материал, за которым пришел, но… — он следит шрамы, гладит подушечкой пальца. — Может, мы попробуем что-нибудь более продвинутое? Например… игру в четыре руки?       Часы с маятником отбивают новый час.       Скрюченные пальцы сжимаются, Михаэль резко выдыхает. Поднимает покрасневшие глаза.       — Занятие закончено, Павел. Вам пора.       На улице Павел набирает полную грудь хрусткого зимнего воздуха, прежде чем сесть в машину. Внутри едкая пустота. Он хлопает дверцей, вставляет ключ, берется за руль…       В кармане брюк вибрирует телефон. Открыв сообщения, он читает. Губы растягиваются улыбкой.       «Как насчет трех с половиной?»
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net