"По-русски"

      — Федя, догоняй! — задорно крикнула Аня, подобрав в руки подол платья и утопая по щиколотку в снегу и грязи своими сапожками.       Альфред, запыхавшийся уже от этой бешеной русской гонки, обреченно вздохнул. Пар изо рта вырвался настолько густой, что очки в считанные секунды запотели. Плюнув на эти бесполезные окуляры, Джонс небрежно сунул их в карман рюкзака, пообещав себе, что к Брагинской с ними больше не приедет.       Его убивала Россия. И он понятия не имел, как только стоял на ногах.       Да и вообще, этот визит в страну медведя* и балалаек был, пожалуй, дичайшим из безумств, совершенных Фредом за последние годы: ехать в Москву из Нью-Йорка и крайне дорого, и невыносимо долго. Самолетом Джонс долетел до Владивостока, а затем, на поезде, неделю мчался в жутком купе, пропахшем потом, крепким чаем, пылью и общественным туалетом. На вокзале его никто не встретил, хотя гражданка Брагинская знала, какие гости к ней наведались в столицу. «Не по чину мне тебя встречать, Федор» — иронично прокомментировала во время телефонного звонка Аня, с ленцой накидывая на плечи шубу.       За то время, что она собиралась выйти в люди, Альфред успел доехать на метро до ее квартиры с рюкзаком и спортивной сумкой. Он ждал теплого русского приема, а в частности теплого русского борща, который, вообще-то, не совсем русский, но уж точно теплый. А в результате увидел на пороге Аню. Она стояла, подперев руками бока, и стуча носом сапога по паркету.       — Сумку на диван, ты идешь со мной.       Ничего не поняв, Джонс послушно выполнил указания своей славянской подруги, и со страдальческим лицом уже час как ходил хвостом за Брагинской, время от времени ее теряя в ряду маленьких лавочек и ларьков. Рынок никогда Альфреду не нравился, еще на саммитах, когда речь шла об экономике. Но уж рынка русского он теперь никогда не забудет.       Аня молниеносно быстро шагала, выбирала продукты, пробовала их на вкус и придирчиво рассматривала. И там, где Альфред пытался ускорить процесс покупки, показывая пальцем свободной руки на прилавок с краснобокими помидорами, Брагинская лишь укоризненно цыкала языком, приговаривая: «Дурак ты, Федор. Они ж турецкие. Если давно унитаз не обнимал, то раскошеливайся».       Поэтому Джонс предпочел молча следовать за Аней, которая по-хозяйски обвесила его разного веса и цвета целлофановыми пакетами.       В Америке такого не бывает, правда. Пакеты — бумажные, еду покупают в супермаркетах, при встречах на вокзалах держатся за руки, а по приезду любимого из командировки его кормят стейком с картошкой. Русские все, наверное, немного сумасшедшие.       Но, как оказалось, худшее было впереди.       Роковым приговором оказалось страшное слово «Ярмарка», которое Фред не мог произнести правильно, коверкая первую букву. Походило больше на название приема Джеки Чана из какого-нибудь боевика: йар-мор-кха.       Тут Аня, наверное, сжалилась над «непутевым» американцем и повелительным тоном приказала ждать ее у входа. Возможно, скажи ему так Алиса, Джонс бы обиделся. Но в конкретном случае он был благодарен, что ему сделали эту поблажку. Еще одного марафона по магазинам он бы просто не выдержал.       Мимо проходили люди, чаще всего в черных куртках и пальто, все в шарфах, некоторые в шапках. Альфред же в своей безобразно-яркой парке был настолько замечательным, что его просто невозможно было не заметить. Так что даже если Брагинская забыла бы, что Джонс вообще в России, то непременно его бы обнаружила.       Он похлопал по карманам и прикурил золотого Мальборо. Вообще-то, он не курит. Уж дома точно. Но в этой сумасшедшей стране можно. По крайней мере, Аня никогда его не ругала, если видела с сигаретами. Только на площадку выгоняла: проветривать лишний раз квартиру ей совсем не хотелось.       Глаза американца слипались от усталости. Пределом его мечтаний в данный момент были не резкие скачки доллара вверх и прекращение всех военных конфликтов на свете, а просто накрахмаленные наволочки русской подушки и теплое пуховое одеяло, тяжелое, но мягкое, как облако. А еще куда-нибудь под бок Брагинскую пристроить. Чтобы она перебирала ему волосы как тогда, во втором сентябре нового тысячелетия*, и что-то рассказывала на своем странном языке, в котором очень много странных, режущих ухо ойкающих и грохочущих звуков. Она говорила, что в ее стране это называется «сказками». Не то, что Алисины истории про фей**, которые, честно говоря, Альфреду не нравились: большую часть из них она вычитала у Шарля Перро. А у Брагинской все сказки были какие-то жестокие: какие-то полумертвые цари крадут принцесс, которых всех, как одну, зовут странным именем Василиса, дикие хищные звери какие-то чудеса творят, героям чуть ли не смертельные трюки надо выполнять, вроде прыжков в ведро с кипятком, а дома — либо из костей, либо с куриными лапами. Но Аня, наверное, специально, чтобы не тревожить, всегда заканчивала свои сказки одинаково: пышная свадьба. Наверное, ей всегда хотелось выйти замуж…       На мыслях о замужестве глаза Джонса окончательно закрылись, а сам он провалился в беспокойный сон. С ним впервые так было: засыпать на улице, опираясь на стену, под пышными мокрыми хлопьями снега, которые таяли, не успев даже долететь до грязного серого асфальта.       — Ишь, чего удумал. Подъем! — недовольный голос Ани прямо у самого уха резко вывел Альфреда из дремоты.       Он немного виновато посмотрел на Брагинскую, которая в руках держала пакетов семь, не меньше.       — А можно я в метро посплю?       Смерив взглядом долговязого американца, изморенного усталостью, она пожала плечом.       — Ну, куда тебя, полудурка, девать? Смотри, сейчас ты берешь пакеты, садимся на красную ветку и едем восемь остановок. Потом выходим, идем пятнадцать минут пешочком, и все, на месте уже. У меня можешь хоть в кладовке спать.       — А там есть одеяло? — не разобрав вопроса спросонья, спросил Джонс, забирая пакеты из рук Ани.       — Для таких важных персон хоть два, — скептически протянула Аня, подхватив под руку Джонса. Она вела его медленно, не поторапливая. В конце концов, у него в руках было столько пакетов, что он мог просто растерять их по дороге, чего допустить было ни в коем случае нельзя.       Вагон метро подошел очень быстро, и Джонс был этому несказанно рад. Ему даже было наплевать на то, что этот самый вагон похож на банку сгущенки, которой его угостила щедрая женщина в поезде, где-то у Екатеринбурга. Сев на свободную скамейку, он прикрыл глаза. Аня была рядом и вслушивалась в грохот колес. Она следила за остановками и пакетами, время от времени качаясь от тряски. Ее нос и щеки согревались после недавнего мороза. Как она объясняла, это еще даже не зима: «Так, ерунда. Всего-то минус одиннадцать, не мороз ещё».       Когда неразборчивый и неприятный женский голос что-то пробубнил из колонок, Брагинская локтем несильно толкнула Альфреда.       — Выходим, Федя. Бери авоськи и не теряйся, я тебя хрен найду, если заблудишься.       Но тут Джонс и не смог бы потеряться. Он знал эту станцию. Помнил этих людей на стенах, сделанных из мозаики. Над ними было что-то написано красным. Кажется, коммунистические лозунги. А еще много колосьев и серпов, которые золотом тускло блестели на подходе к эскалаторам.       Выйдя на улицу, Джонс уже окончательно разобрался с местностью. Тут оставалось идти всего ничего до многоэтажки, где жила Брагинская. И, слава всем Богам, в ней был лифт. Утробно урчащий, словно какое-то чудище.       А дверь ее квартиры, железная и неприступная, слегка скрипит, когда ее открывают. На ней много замков. Символично, правда?       — Не дай Бог не на коврик кеды поставишь, на фарш к котлетам пущу! — сказала Аня. И честно говоря, американец не понял, шутка это была или не шутка. Русский юмор вообще очень странный. И обычно непереводимый.       Ее толстый пушистый кот, дымчато-серый, кажется, от одного только вида Джонса на своей законной территории нахмурился. На его толстой холеной морде было в красках изображено недовольство забугорным хозяйкиным женихом, который воняет поездом и сигаретами. Хвост-труба пушится, как ершик для чистки бутылок. Кота почему-то зовут Борис. Наверное, сливки любит***.       Сняв с себя куртку и скинув кеды, Альфред дошел до дивана, на котором лежала его сумка и медленно начал искать там чистый спортивный костюм.       Аня же в это время хлопотливо металась по квартире. В ее руках мелькали разноцветные пакеты, шуршание которых почему-то не раздражало, а белым шумом звучало в голове.       Брагинская, перетащив все необходимое на кухню и в гостиную, посмотрела на диван. На нем, сидя, уснул Джонс, непривычный к долгим поездкам и русским поездам. Руки в сумке, голова на гредушке, кот фырчит на него своим приплюснутым носом, но тоже тихо, не будит гостя.       — А, ну тебя. Спи, непутевый, — шепнула Аня, стащив с кресла плед. Она осторожно перетащила длинные ноги гостя на диван, а голову — на мягкую подушку. Сумка лежит на полу, кот устроился в ногах, чувствуя, что они горят от усталости, дверь на кухню тихо закрывается с характерным скрипом.       А на кухне, заплетя волосы в неопрятную косу, Аня, словно сказочная кудесница, тихо режет свежие овощи, чтобы приготовить селедку под шубой для Бориса и Федора. В холодильнике в кастрюле своего часа ждут приготовленные в честь такого случая щедрые голубцы. А в шкафчике, рядом с банками с соленьями, припасена хорошая водка.       Гостей ждали. С характерным русским гостеприимством. ________________________________ *- аллюзия на Д. А. Медведева. *- речь об 11 сентября 2001 года **- лингвистическая шутка. Речь о “fairytales”- английском аналоге красивого русского слова «сказка». Что ни говори, но «fairytale» для мальчишек – немного странно. А вот «сказ» про ратные подвиги великие – самое оно для нашего Героя. *** - еще одна политизированная шуточка, привет Ельцину.