Etres Chers

Холодный ветерок на его губах, когда Хёкджэ шепчет слова любви ему в кожу, его руки сжимают его бедра и поднимаются выше, на спину. Огни Парижа горят в глазах Донхэ, Хёкджэ прижимается еще сильнее, пальцы смыкаются вокруг бедер, а язык еще глубже погружается в рот Хэ, и они стонут, где-то за их спинами мягко играет мелодия, как колыбель на ночь, отправляя их спать. Это только первый день, еще столько всего стоит посмотреть, и Донхэ начинает планировать все их остальные дни – одна ночь потрачена на прогулку около Сены, на следующий день завтрак свежеиспеченным хлебом с маслом, позже, весь день, для них двоих. Это будет идеально – так же идеально, как чувствовать кожу Хёкджэ на своей, они дополняют друг друга, и это всё, чего хочет Донхэ. *** Прогулка уже началась, а вспотевшая ладонь Донхэ стала выскальзывать из руки Хёкджэ к концу дня. Хёк обещал, что никого не будет это волновать, в конце концов, это Европа, – гомосексуализм здесь такое же обычное дело, как и христианство – но Донхэ сомневается в этом, к тому же, они известны во всём мире. - Перестань так сильно волноваться. – Говорит Хёкджэ, его пальцы чуть крепче сжимаются вокруг пальцев Хэ. До этого они прогуливались вдоль реки, держась только за мизинцы, а Донхэ уже начинал нервничать из-за «что если». Всегда есть «что если», «но» и «вдруг», и сейчас это не просто мизинцы, а руки, руки, переплетенные вместе и покачивающиеся между ними, пока они их не отпустят. Хёкджэ говорит, что не хочет отпускать. Он вечность ждал, чтобы держаться вот так за руки, и он просто так от этого не откажется. Донхэ пытается возмутиться, но больше не может сдерживать улыбку, Хёкджэ сияет, а из-за красоты его лица Хэ теряет дар речи. Они расцепляются, когда несколько девочек-подростков проходят перед ними. Они хихикают и шепчут что-то друг другу в уши, и Донхэ знает, что они говорят о них. Он чувствует, как беспокойство ползет по его венам, но Хёкджэ тянет его на другую сторону дороги. Он успокаивающе улыбается Хэ, дёсны показываются из-под его губ, и Донхэ просто хочет поцеловать их, хочет поцеловать его улыбку и погрузиться в неё, застрять посреди улицы, чтобы на них показывали пальцами и провожали взглядами, в то время, как они пойдут дальше, ни на кого не оглядываясь. Он не может. Держание за руки кажется безобидным, но им всё же приходится расцепляться, когда кто-то очень пристально смотрит на них, и он начинает задаваться вопросом, каково это чувствовать себя принятым и не видеть неодобрения. Он никогда, вероятно, не узнает, но ему нравится представлять, что они просто обычные люди. Он представляет, что Хёкджэ учит детей танцевать и приезжает, чтобы забрать Донхэ в четыре часа дня. Он припарковывается около кафе, где работает Хэ, и Хёк отвозит их домой, оставленное кофе и пульгоги, которые они ели прошлым вечером, уже остыли на кухонном столе. Он представляет, что у них квартира в Пусане, и они ездят по понедельникам к родителям Хёкджэ, а на выходных навещают мать Донхэ. Это звучит так нормально и уютно, но они никогда не были нормальными, никогда не были нормальными детьми с мелками в руках, рисуя кривые линии на бумаге, и с высохшей краской на пальцах. Донхэ играл в футбол до тех пор, пока его напряженные колени не окрашивались в зеленый цвет. И так во всём – падать, а затем снова подниматься и опять бежать тысячу миль. Донхэ резко поднимает голову, когда они заходят в кафе и Хёкджэ приветствует старого баристу на корявом французском. Он только сейчас чувствует, что рука Хёка больше не держит его, и проглатывает вместе с пустотой, которую ощущает, дымящийся, чёрный, горячий кофе. *** Как и обещано, на следующее утро они едят хлеб с маслом. Глаза Донхэ бродят по толпе народу, кружащейся вокруг них. Париж наполнен жизнью, и Донхэ замечает, что никто не останавливается, чтобы поглазеть на них. - Я же говорил, что не из-за чего волноваться. – Говорит Хёкджэ, крошка хлеба прилипла к его губам. Донхэ смеется и указывает ему на нее до тех пор, пока Хёк не давится и не кричит на него. Руки обвисают по швам, а Донхэ требуется всего мгновение, чтобы посмотреть на Хёкджэ. Он не знает, то ли Париж подходит ему, то ли Хёкджэ подходит Парижу, это просто, как если бы Хёкджэ был рожден для того, чтобы сидеть здесь, ежедневные новости простираются перед ним, написанные на языке, которого он не понимает, так что он просто пропускает их мимо ушей, ноги скрещены на пышном плетенном кресле, а руки вытянуты на столе. Яркость Парижа привлекает его, и теперь Донхэ понимает одержимость Хёкджэ этим городом, стремление к свету и желание жить их собственной жизнью, такой, как сейчас. Париж дает намного больше, чем берет, мягкая музыка растекается по земле и колотит под пальцами их ног, звуки других разговаривающих в тишине людей угнетают их, но они всё равно двигаются вперед. Место, где им не нужно беспокоиться, что кто-то их увидит или обратит на них внимание. Место, где они могут быть самими собой. Место, которое они легко могут назвать домом, и это не будет звучать странно из их уст. *** Париж - это не только Эйфелева башня или Лувр, продолжающийся садами Тюильри. За опавшими листьями и разбросанными пустыми коробочками из-под сока мы находим, что настоящий Париж, который каждый ищет, скрывается в мощеных переулках, где уличные фонари бросают тёплый жёлтый свет на лица всех прохожих. Это вежливость тех, кто прогуливается с широко распахнутыми глазами, и тех, кто не боится видеть или прикасаться и чувствовать. - Это лучшее место, если ты хочешь духовно освежиться. – Говорит Хёкджэ, гуляя по улицам города. - Нам следует прийти сюда вечером. – Говорит Донхэ, замедляя шаг, когда Хёк останавливается около витрины. – Я хочу, чтобы у меня была возможность открыть свои глаза. Я хочу узнать всё. Я хочу узнать, что такое свобода. Хёкджэ не слушает. Он издалека раздумывает над костюмом от Dolce & Gabbana, но не делает даже шага, чтобы подойти ближе. Это то, что он может легко себе позволить, просто щелчок открывающегося портфеля, и ему не придется проснуться на следующее утро, сожалея об упущенном шансе. Он не двигается. Донхэ не может не подумать о том, сколько ещё раз это случится, пока Хёкджэ осознает, что это несложно. Сколько лет потребуется, чтобы Хёкджэ бросил игральные кости, сколько десятилетий понадобится, чтобы убежать. - Это слишком дорого. – Говорит Хёкджэ, оборачиваясь. Улыбка зажигается на его лице, но она не настоящая. – Пойдём лучше чего-нибудь поедим. Донхэ виновато смотрит на него и рукой обнимает Хёкджэ за плечи. Хёк не напрягается, не убирает руку – сейчас они просто два друга, прогуливающиеся по улицам. Но позже, когда Хёкджэ оборачивается и пристально смотрит на Донхэ, а Хэ смотрит на него, в воздухе начинают пробегать искры. Взгляды, которые они посылают, улыбка, которую они излучают до того, как кто-то смог её заметить, пальцы в их ладонях, которые раскрывают их тайну. - Давай убежим, - шепчет ему в ухо Донхэ, и Хёкджэ почти готов встать в удобную позу и побежать, только холодный воздух будет целовать его кожу до тех пор, пока он не остановится и не достигнет края света. Но побег не решит этого, и Хёкджэ отворачивается, потому что не может выдержать напряженных глаз Донхэ, сверлящих его душу. - Мы не можем, ты это знаешь. Хэ смотрит в сторону, с его губ слетает еле слышный вздох. Его отражение в витрине бросает черные пятна на землю. - Тогда давай просто убежим от этой ночи. Хёкджэ тянет его за пальцы: - Хорошо, - и не отпускает его. *** Им потребовался почти час, чтобы найти его. Донхэ продолжает толкать Хёкджэ в неправильном направлении, но ноги Хёка знают дорогу, и, когда они находят его, слова теряются на губах Хэ. С другой стороны дороги маленький ресторанчик с высаженными перед ним розами и негромкой, играющей фоном, джазовой музыкой, которая льется в уши Донхэ. Они садятся под дерево, подальше от шума, но не очень далеко, так, чтобы была возможность наблюдать, как мир переливается перед ними. Это жизнь, которой, как они думали, никогда у них не будет. Хёкджэ подпевает музыке, но он не знает, как нужно, поэтому, когда он пытается подражать, голос ломается на высоких нотах. Донхэ смеется над ним, зажимая ладонью рот, но другой рукой не отпускает ладонь Хёка. - Разве это не волшебно? – Спрашивает Хёкджэ сразу после того, как проливает оранжевый сок на свои рубашку и джинсы. – Вся эта химия, которая окружает здесь людей. Донхэ кивает, не задумываясь над ответом. Он очарован звуками, лицами, романтикой, которая осмеливается цвести перед ними. Люди были правы, когда говорили, что Париж – это город любви. Сейчас, кажется, так просто смотреть в глаза твоему любимому человеку без какого-либо стыда. Донхэ больше не боится. Когда они возвращаются обратно, Хэ позволяет пальцам Хёкджэ сплестись со своими, и его не волнуют хмурые лица вокруг. *** Донхэ стоит на балконе в последний день. Всё закончилось, и он просто хочет улечься на холодные простыни и простереть свои конечности. Он пока не хочет махать на прощание, поэтому он просто стоит здесь и смотрит вниз на улицы. - Тебе понравилось? – Подошел к нему сзади Хёкджэ, руки так и просятся вытянуться и заключить его в своё тепло. Донхэ обернулся, улыбаясь, и сказал: - Понравилось, но я хочу остаться. Это было бы слишком просто. Они могли бы остаться здесь. Они могли бы выбросить их телефоны и имена и быть просто Донхэ и Хёкджэ. У них бы мог быть пригородный дом с садом на задворках, качели и много ив. Они могли бы позвать его маму и поселить её в гостевом домике. Они могли бы пригласить родителей Хёкджэ и Сору. Им не пришлось бы переживать и им бы не пришлось прятаться. Он пробежал своими руками по рукам Хёка и притянул его в объятия. Когда они уедут, аромат Парижа застрянет между их телами и складками их одежды, просто как слабое напоминание о пяти проведенных днях в счастье.