До последнего вздоха

Холодный кафель приветствовал меня вот уже который день, приковывая стальными объятиями к своей ледяной поверхности. Шершавое покрытие неприятно обжигало кожу своим холодом, а тело предательски прилипалось к нему. Ушибы, полученные от очередного падения на твёрдую поверхность уже не столько болели, сколько просто раздражали взор каждого, кто посмотрит на мое тело, оставляя огромные синие круги повсюду. Конечно, они теряются на фоне других побоев, которые точно также уже перестали для меня быть чем-то необычным. Видимо, привыкла. Впрочем, возможно в этом мне помогла температура вокруг — воздух был настолько тяжёлым и холодным, что из посиневших губ при каждом выдохе шел пар, а некоторые части своего тела я уже была не в состоянии почувствовать. И всё из-за лютого холода, ледяного пола и настежь открытого окна, что впускал в комнату новую порцию морозного ветра. Казалось, будто холод был повсюду и от него нет спасения. Меня насквозь пробила дрожь, колотил озноб и единственное, что грело в этом ужасном месте — собственная кровь, которая большой лужей растилалась подо мной, поглощая всё вокруг себя. Я ощущала присутствие своей крови везде — на стенах, на полу, подо мной, на мне. Мерзкая алая субстанция запачкала мои и без того спутанные и грязные волосы, присутствовала даже во рту, заставляя из последних сил кашлять и выплевывать сгустки крови. В такие моменты мне казалось, что вместе с кровью мое тело покидает и жизнь. Раны, ссадины, переломы — всё это уродовало моё тело каждую минуту этой гребаной жизни. Половина тела онемела от холода, а вторая половина нещадно болела и кровоточила, заставляя мечтать о приходе долгожданной смерти. Каждый миллиметр моей кожи горел от жгучей боли, синел от холода, а сама я была словно между двух огней и металась от одного ощущения к другому. Единственное, что напоминало мне о том, что я все ещё жива — моя грудь, что тяжело поднималась и опускалась, сопровождаемая ужасным хрипом и сопением. Однако, даже это действие было чрезвычайно болезненным — сломанные ребра давали о себе знать, при каждом вдохе втыкаясь в кожу и причиняя невыносимую боль, а в легкие, казалось, втыкалось больше тысячи иголок, протыкая их насквозь, словно воздушный шарик. Я уже не обращала внимания на собственную наготу, не обращала внимания на пару глаз, что пристально наблюдала за мной уже приличное количество времени, с наслаждением смотря за моими страданиями. Мне стало попросту безразлично все вокруг, будто бы сейчас я нахожусь под куполом из собственных мыслей, что толстой пеленой заполнил собой пространство и моё тело в частности, не давая мне возможности увидеть что-то дальше своего носа. Я потеряла счёт времени и даже не могу вспомнить, как давно валяюсь огромной кровоточащей массой на белом кафеле, задыхаясь от холода и собственной крови. Впрочем, подобный расклад был для меня оптимальным — сейчас наступило какое-никакое затишье. Свою порцию побоев на данный промежуток времени я уже получила и мне дают небольшой перерыв, чтобы я не сдохла от потери крови или болевого шока. Самые глубокие раны и порезы были наспех забинтованы тонким слоем дешёвой ткани, даже близко не похожей на бинт, что невольно заставляло меня фыркнуть — как же ничтожно смотрелась эта «помощь» на фоне всего того, что сотворено было со мной! И все ради одной глупой цели — продлить моё жалкое существование ещё на пару мгновений, чтобы я не сдохла прямо сейчас, на этом ледянящем душу кафеле. Хотя, я уже не против поскорее сдохнуть. Да, отмучаться и сдохнуть от потери крови, от болевого шока, от инфекции, которую наверняка занесла мне эта дрянь, что с самодовольной ухмылкой сидела в другом конце комнаты и смотрела за моими действиями. Она мне ясно дала понять, что живой из этого адского места мне не выйти, поэтому моя смерть — дело времени. Так почему я не могу пожелать еë наступления как можно скорее? Не-е-е-ет, мне не дадут умереть быстрой смертью. Ещё в те времена, когда я только попала сюда, когда время для меня было большим, чем просто необъятное понятие, потерявшее своё значение, я поняла, что мучать меня будут до последнего: до последней капли крови, до последнего вздоха, до последнего стука сердца. Она не оставит меня. Она будет рядом…

***

Спустя какое-то время я начала слышать стук каблуков, что с каждой секундой становился все чëтче и громче. Увы, но угол моего обзора был весьма скуд, отчего всё, что я могла увидеть в данный момент — только ноги своего мучителя. Чёрные лакированные туфли остановились в полуметре, не желая ступать дальше и пачкать дорогую обувь моей кровью. Даже затылком я чувствовала этот брезгливый взгляд, что сейчас наверняка уперся в застывшую лужу и сверлил её взглядом, брезгуя вступать дальше. «Что ж, выкуси, сучка» — довольно думаю я, меж тем стараясь игнорировать нарастающий страх. Затем её взгляд перешёл и ко мне, когда я услышала довольный смешок, что за считанные секунды смешался и растворился с воздухом вокруг. Только сейчас до меня дошёл едкий запах её духов — такой же резкий, яркий и приторный. Я ненавидела этот аромат, ведь от них мне всегда становилось тошно. Слишком сладкие, слишком напыщенные… Слишком похоже на неё саму. Пару секунд фигура просто стояла, не двигаясь и не издавая никаких звуков, лишь пристально осматривая моё тело, что невольно заставляло меня замереть. Секундное желание прикрыть наготу тут же растворилось в саднящей боли после того как я попыталась пошевелить рукой — все тщетно. Внезапно, девушка присела на корточки, заглядывая в мои глаза, вероятно, ища в них страх. Я не решилась посмотреть на неё в ответ. Уставившись в одну точку и затаив дыхание, я морально начала готовиться к новой порции боли, чувствуя исходящую от неё угрозу. —Ты ещё жива? —насмешливо поинтересовался тонкий женский голос, что эхом заполнил собой помещение и то малое расстояние, что было между нами. В иных обстоятельствах, я бы сравнила этот голос с голосом ангела, не иначе. Но сейчас для меня этот голос закрепил за собой лишь одну ассоциацию — боль. Впрочем, такая ассоциация меня ни разу не подводила. Не дожидаясь ответа, она встала во весь рост, хитро прищурив накрашенные глаза, а затем последовал решительный удар с ноги, что попал мне прямо по рёбрами. До моего уха донесся громкий хруст и новая волна боли накрыла меня, заставив сжаться в клубок и судорожно хватать ртом воздух, словно рыба на суше. Я успела сорвать свой голос ещё в первый день своего появления здесь, отчего сейчас могу лишь хрипло плакать и иногда кричать, что заставляло меня чувствовать себя ещё более немощной и жалкой. На глаза навернулись первые слезы, что я едва удерживала, подавляя нарастающий ком в горле и сдавленный вой. —Ещё живая—с усмешкой произнесла девушка, наблюдая за тем, как кровавая жижа подо мной стала еще немного больше. Она сделала демонстративный шаг назад, отходя от премерзкой субстанции, брезгуя запачкать подошву своего каблука. Улыбка не сходила с её лица, тем не менее, в голосе чувствовалось явное неудовлетворение, что граничило с настоящим недовольством. Я поняла, что она ожидала от меня большего, ей было мало моих страданий. Острым носком своей идеально начищенной обуви она коснулась моего лица, а после и вовсе наступила на него, сжимая со всей силы в холодный кафель, словно полагая, что хоть так добьется от меня желаемой реакции. От подобных действий из уст смог вырваться лишь сдавленный всхлип, после которого пошли беззвучные рыдания. Что-то начало болеть не только снаружи тела, но ещё и внутри него, то, что я отчаянно пыталась подавить в себе, заглушить, спрятать. Однако, именно этого и дожидалась эта тварь. На губах заиграла едкая усмешка, что едва была отличима от звериного оскала и с моего ракурса казалась невероятно пугающей. Девушка склонилась ко мне ещё раз, пристально рассматривая моё заплаканное лицо, провожая каждую новую слезу своим внимательным взглядом. Затем она схватила меня за подбородок, заставляя смотреть на неё. Её прикосновения, её жесты были столь чуждыми, что почти не отличались от прикосновений моей кожи к кафелю на полу — такие же холодные и грубые. Большим пальцем она аккуратно стряхнула грязь со щеки, что осталась после её обуви, а тыльной стороной ладони вытерла остатки слёз. Такой жест был весьма нестандартен для её поведения, отчего я невольно приготовилась к худшему и зажмурилась. Однако, удара не последовало. Она не выколола мои глаза, не начала выбивать зубы, только с едва уловимой горечью в голосе спросила: —Такой жизни ты хотела? Данный вопрос поставил меня в ступор, даже обескуражил. Нет, эта мразь не смела задавать мне подобные вопросы, зная, о чем я мечтала всю свою сознательную жизнь. И лишь она, лишь эта сука встала на пути к моей мечте, забрав у меня и её и жизнь вцелом. Я с возмущением посмотрела ей прямо в глаза, намереваясь сказать что-то весьма едкое в ответ, однако мои губы, приложив ощутимые усилия, все же едва слышно прохрипели краткое: —Нет. Этого было достаточно, чтобы она отпустила меня, посмотрев в сторону и еле заметно кивнув самой себе. В её глазах промелькнуло некое сожаление, которое она тщательно пыталась скрыть за маской ехидства, но именно эта эмоция впервые за время, проведённое здесь, дала мне надежду. В душе загорелся слабый огонёк, который слепо убеждал меня в том, что я ещё смогу выйти отсюда. Однако, затем её взор вновь пал на меня, в глазах читалась ярая злоба, такая знакомая и устрашающая, что я даже не удивилась, когда заметила как её сменила былая кровожадность. Она склонилась к моему лицу еще ближе, заставляя тело вздрагивать от новых прикосновений, которые, словно током, протыкали кожу насквозь. Вмиг холодная сталь её рук превратилась в пылающий огонь и больно обжигала плоть, которой столь пренебрежительно касалась. —И это лишь твоя вина—зловещим голосом прошептала девушка мне прямо на ухо и резко отстранилась, пристально наблюдая за моей реакцией. Надежды на счастливый исход тут же рухнули, как карточный домик, оставив после себя лишь неприятное послевкусие разочарования, что сменялось внезапно подступившим отчаянием. По щеке скатилась слеза, а сама я уставилась пустым взглядом в стену, что была позади неё. Сразу после этого, она с ненавистью схватила меня за волосы, резко дернув на себя—только твоя—чуть ли не рыча, прошипела она мне прямо в губы, обжигая своим горячим дыханием замëрзшую кожу, а затем отбросила за волосы в другую часть комнаты поближе к кровати. Я больно ударилась затылком о ножку деревянной мебели. Удар спровоцировал новую порцию кашля и ротовую полость вновь заполнил тошнотворный металлический привкус. Перед глазами всё начало плыть, силуэты стали нечëткими и размытыми, а в черепной коробке, словно волнами, раздавались новые и новые импульсы боли. Я как можно скорее приняла защитную позу и сжалась в комочек, сдавливая свои тихие всхлипы и глотая подступившие слёзы. Силуэт девушки, что с каждой секундой становился всё ближе, наводил на меня сильную панику, заставляя как можно сильнее зарыться в мягкие простыни позади, оставляя на них кровавые следы и игнорируя боль от многочисленных переломов. —Прошу, Эби—пересилив боль взмолилась я, пытаясь как можно чëтче выделить каждое слово своим охрипшим голосом, но заметив, как девушка изменилась в лице, одëрнула себя—Эбигейл, прошу, не надо—я подняла на неё свои испуганные глаза, стараясь прочитать эмоции на её лице. Но её лик был пустым, его украшала лишь маска злорадства, которая скрывала истинные чувства своего обладателя. С мольбой в глазах продолжаю смотреть на неё, насильно вытягивая из себя слова мольбы, что стальными когтями рушили мою былую гордость, царапая лёгкие и застревая в горле. —Я больше этого не вынесу— напоследок тихо произношу, опустив глаза. Тем не менее, результата не последовало, она продолжала идти на меня, загадочно ухмыляясь. Чего я ожидала? Неужели те бесконечные дни, что я провела здесь, не научили меня ничему? Здесь, в этом маленьком мире, что ограничивал себя пределами этой комнаты, Богом была она и я была вынуждена играть по её правилам. Я не смогу повлиять на её решения, как бы не старалась, ведь давно потеряла вес своего слова в её глазах. Как, собственно, и цену своей жизни. От осознания катастрофичности ситуации в которую я попала, мне резко захотелось разреветься прямо там, не сдерживая ничего, что было на душе. От разочарования хотелось выть, кричать во всё горло, разрывая голосовые связки в клочья, хотелось рвать и метать, сделать что угодно, только бы расколоть её долбанную маску и увидеть свою прежнюю Эбигейл Ванеско, которая любила смотреть драмы, пить чай, есть молочный шоколад и вести свой Instagram. Эбигейл Ванеско, которая любила…меня? Однако, это желание я подавила ещё в зародыше, не позволяя себе таких вольностей. И вместо неё я почувствовала злобу, которая была сильнее и ярче желания вернуть всё на круги своя. Былая уверенность, былой гнев вновь заполнил собою всё моё нутро, заполняя его до края, словно разбитую вазу. Как же смеет она так со мной обращаться? Какого черта я не могу повлиять на ситуацию от которой зависит МОЯ жизнь? Заметив настольную лампу, что стояла на белой деревянной тумбе возле кровати, я потянулась за ней. При обычном раскладе лампу никогда не зажигали в этой комнате, впрочем, даже сейчас она мне понадобилась не для этого. В этот раз я не могла допустить, чтобы она вновь прикоснулась ко мне. Ни за что. Однако, я не успела воплотить в жизнь задуманное — девушка успела перехватить моё запястье и больно скрутить, заставив меня почти вплотную приблизиться к ней спиной и тихо заскулить от боли — в том месте был перелом, оставленный ею совсем недавно. Боль…злоба и боль…очень много боли… Все эмоции вихрем пронеслись в моей голове, заставляя то сжимать кулаки от ярости, то судорожно хватать ртом воздух от боли, которую мне причиняет эта стерва. —Это тебе не поможет, Мия– украдкой бросила она, проведя свободной рукой по лампе. Ею же она достала из ящика в тумбе несколько ножей, ножницы и верёвку, что хранились там уже много времени и стали неотъемлемой частью её «развлечений». Всё это полетело на кровать, куда следом швырнула она и меня. Она никогда не переживала обо мне, никогда не боялась перестараться, для неё это всегда было своего рода игрой, а я — её любимая игрушка, с которой она могла сделать всё, что захочет и никто ей ничего не скажет. Так было и до того, как я оказалась в этом месте и так будет до тех пор, пока хозяйка не сломает свою игрушку и моя жизнь не оборвется вместе с окончанием «игры». Несмотря на то, что приземлилась я весьма мягко, по телу всё-равно продолжала разливаться саднящая боль, которая с каждым новым стуком сердца лишь усиливалась. Мой взор упал на предметы, лежащие рядом и зрачки тут же сузились от подступившей волны паники, что захлестнула с новой силой, когда я вспомнила как именно применяла ко мне их эта сука. Дрожащими пальцами я потянулась к ножу, что лежал ближе всех ко мне, но руку вновь больно скрутили за считанные мгновенья, стоило мне лишь коснуться подушечками пальцев холодного металла. Персона, что сейчас угрожающе нависала надо мной, с силой нажимала на повреждения и недовольно оскалилась, словно дикий зверь. Затылком я чувствовала её прожигающий взгляд и внимательные глаза, что пристально смотрели за каждой эмоцией на моём лице. Но как только я закрыла глаза, утыкаясь щекой в белую простынь, как до уха донесся краткий смешок, а затем волна боли отхлынула, стоило ей меня отпустить. Едва я заметила, как из ящика был вытащен и скальпель, который она, к моему удивлению, не бросила к остальным вещам на кровати. Пару раз прокрутив его меж пальцев, она демонстративно поднесла его ближе к моему лицу — Это на случай, если ты вновь будешь плохо себя вести — лёгкая улыбка озаряет её лицо и я вижу ямочки на напудренных щеках. Мои глаза пронизаны ужасом насквозь, но у меня получается выдавить сдержанный кивок, что бы она отбросила подальше столь опасную вещь. Одним рывком она сократила меж нами расстояние и с силой вдавила меня в кровать, наваливаясь всем своим весом на моё туловище, тем самым не давая мне возможности воспротивиться её действиям. Затем вальяжно села мне на живот, приняв позу наездницы, придавливая ногами мои руки и нарочито задевая места, где было больше всего ранений. Я была полностью обездвижена и скована, что несомненно вводило меня в состояние истерики, а нарастающая боль, которую мне причиняла эта сука, царапая раны, сдавливая переломанные участки тела, делало мое пребывание в такой обстановке просто невыносимым. Я тихо заскулила, глотая новую порцию слёз. Даже мои скудные попытки бороться с ней не давали ровным счётом ни-че-го — мне было достаточно пары раз, чтобы навсегда понять, что правила здесь устанавливает она и только она. Возможно, только благодаря своей покорности я всё ещё жива, что не особо радовало. Наконец-то, спустя несколько минут таких «развлечений», что, казалось, длились целую вечность, она приступила к задуманному. Первой в ход пошла верёвка — ею Эбигейл связала мои запястья, дабы не было даже самых малых попыток остановить её. Однако, уже тогда я понимала, что верёвка не несла за собой какой-либо смысловой нагрузки и была лишь частью её ритуала, который она совершала каждый раз, когда собиралась насиловать меня. Ибо зачем ещё так туго завязывать верёвку на сломанные запястья? Затем её руки начали вольно блуждать по моему телу, ища всё новые и новые источники боли, с помощью которых она вновь заставит меня закричать. Да, ей нравилось когда я кричу от боли находясь под ней, нравилось смотреть как моё окровавленое тело дрожит от её прикосновений, нравилось после этого грубо насиловать моё искалеченное тело, упиваясь страданиями и болью, что лились рекой после каждого её действия. Ей нравилось снова и снова доказывать своё превосходство, свою власть, свою силу таким низким и бесчеловечным путём. И после каждого раза, после которого меня вновь выбрасывают, когда я вновь лечу лицом в кафель и остаюсь лежать на своём старом месте, являясь лишь остатком того, что раньше было человеком, я осознаю, что умираю. Я понимаю, что действительно могу не выдержать очередного раза и откинусь прямо здесь и сейчас, в таком стыдливом положении без чести и гордости, после очередного избиения или неудачного ранения ножом. Тем временем девушка склонилась к моему лицу, опираясь острыми локтями на мои сломанные рёбра и легко коснулась губами моей щеки, оставляя на ней еле заметный след от тёмной помады. Она уже было хотела перейти к заветным губам, как я лишила ее этой возможности, надеясь хоть так повлиять на исход событий. Но стоило ей увидеть мои сомкнутые в одну плотную линию губы, как она резко надавила локтëм на свежий перелом, оставленный ею пару минут назад, наблюдая как резко моё лицо искажается болью, а рот открывается в попытке издать истошный вопль. Именно этого она и ожидала. Нахально впившись в мои искусанные и онемевшие губы, она беспардонно начала насиловать мой рот, проникая в него своим грязным языком. Меня передернуло от отвращения и я еле подавила рвотный позыв, чтобы вновь не спровоцировать её на новое насилие. Мне оставалось лишь смиренно терпеть, когда эта пытка закончится. Впрочем, она не торопилась. Эбигейл всячески издевалась надо мной и моими губами, которые кусала до крови, жевала, оттягивала, а после слизывала остатки алой жидкости на губах, что тонкой струёй уже текли по подбородку, всë это время думая лишь о своих садистских желаниях и неудовлетворëнных потребностях. Только когда у меня началось головокружение от недостатка кислорода, она сжалилась и отстранилась от меня, продолжая смотреть с таким же самодовольным выражением лица за эмоциями, что яркой палитрой окрасили мой лик за считанные секунды. —Надо же—она окинула свой внешний вид презрительно-оценивающим взглядом—ты мне всю одежду запачкала, мерзавка—Эбигейл надменно посмотрела на свою, некогда белоснежную блузку, что сейчас была насквозь пропитана огромными алыми пятнами, а после перевела свой взгляд на меня и прищурилась, хитро улыбаясь—видимо, мне необходимо избавиться от неё уже сейчас—через минуту она стала снимать с себя чёрный, как смола, пиджак, с наслаждением наблюдая как моё лицо вмиг побагровело, а в глазах заиграл стыд вперемешку со страхом. Остатки былого воспитания не позволяли мне вот так пялиться на девушку, отчего я попыталась отвернуться и посмотреть куда-то вдаль. Однако, её же такой расклад не устраивал, отчего она схватила меня тонкими пальцами за лицо и повернула к себе, игнорируя мои тщетные попытки воспротивиться. По спине пробежали мурашки, когда я заметила какая злость затаилась в её прекрасных голубых глазах. Её устрашающий взгляд мигом заставил меня успокоиться и испуганно посмотреть на неё, не позволяя себе никаких лишних движений. Эбигейл склонилась к моему лицу, оставив между нами пару жалких сантиметров, что невольно заставило меня задрожать и вжаться в подушку позади, думая лишь о том, что со мной сделают дальше. Я не помню, когда злила её в последний раз, но точно запомнила, что испытала из-за этого после — огромная кровоточащая полоска вдоль позвоночника, оставленная ее долбаным скальпелем ясно дала мне понять, что в гневе эта женщина была ещё страшнее, чем можно себе вообразить. —Пока я рядом, ты обязана смотреть только на меня— приказным тоном отчеканила она, выделяя каждое слово, а от ее голоса я потеряла дар речи и всякое самообладание. В голосе была сталь и холод, что несомненно походили на то, что было у неё на душе. Этот голос был подобен самому Сатане—властный, жестокий голос тирана, безжалостного убийцы, что не знал пощады и был готов убивать все на своём пути. От девушки, некогда сравнимой с ангелом, не осталось и следа — вместо тонкого голоска, что был усладой для любых ушей — я слышала голос дьявола; вместо прекрасных голубых глаз, в которых можно было увидеть безоблачное небо — сейчас я вижу саму преисподнюю, а сам лик юной девы с нежной улыбкой и длинными светлыми косами превратился в образ ужасающей девицы с обстриженными тёмными локонами и звериным оскалом, из-под которого виднелись белые клыки, готовые в любой момент перегрызть глотку. Эбигейл уже порядком надоело моё молчание, поэтому она, не дожидаясь ответа, впилась в мою шею, покусывая нежную кожу до крови и раз за разом шепча мне у самого уха разные оскорбления. Она ненавидела меня. Слишком сильно ненавидела, что бы признать насколько же сильно любит. Ей было проще меня втоптать в грязь, унизить, избить, изнасиловать, убить — но только не признать тот факт, что она всё ещё привязана ко мне очень и очень сильно. Как я попала сюда? Мы ведь были чудесной парой, любили друг друга до безумия, были готовы на всё ради совместного счастья… Когда же всё полетело в пропасть и я пала настолько низко? Когда прозвенел тот роковой «звоночек», который мог бы предупредить меня об опасности? Мы ведь даже никогда с ней не ссорились… Сколько ссор было за всё время? Десять? Двадцать? Но ведь у всех они есть! Так почему же сейчас я нахожусь в розыске, украшая своим миленьким личиком доску «Пропавших без вести», в это же время находясь уже который день в комнате без выхода, изнасилованная, избитая, едва живая? Тем временем девушка успела знатно «разукрасить» моё тело, оставляя багровые отметины по всей шее, на ключицах, медленно переходя к груди. Подобные действия лишь накрывали меня новой волной отвращения, а едва ощутимое возбуждение исчезало за считанные секунды, когда она касалась пухлыми губами поврежденных участков кожи. Самым мерзким было осознание, что я ничего не могу сделать, я никак не могу защитить своё тело от её посягательств, я не в состоянии даже кричать, осыпая её всевозможными проклятиями. Моя беззащитность словно давала ей возможность осуществить все свои замыслы, даже не задумываясь о моём согласии. Это заставляло чувствовать вину, которая прожигала дыру внутри, заставляя вновь и вновь содрогаться от мысли, что всё это происходит лишь из-за меня. Я вздрогнула, заливаясь краской, когда девушка уже опустилась до уровня бюста и языком провела влажную дорожку вокруг левой груди. С новой силой я начала вырываться из-под неё, хоть и зная, что действия обречены на сокрушительное фиаско. Моя реакция весьма позабавила её, что проявило себя неким восторгом на фарфоровом лице и давая новый толчок к тому, чтобы продолжить задуманное, ни на секунду не останавливаясь. Она неуверенно коснулась губами затвердевшего от холода соска, а после и вовсе прикусила его, сжимая чувствительную плоть острыми зубами, впиваясь в него всё сильнее и глубже, намереваясь застать мою боль уже на первых парах. Впрочем, ждать ей долго не пришлось, ибо мое лицо тут же исказилось в гримасе неприязни и отвращения, изо рта вырвалось едва слышное шипение, а ногти вжимались со всей силы в тугую веревку. Это прекратилось также внезапно как и началось, что заставило меня лишь облегченно ахнуть и едва расслабиться, сохраняя при этом прежнюю наблюдательность. Она резко отстранилась от моего тела, словно потеряв к нему всякий интерес, но, в противовес этому, тут же схватила рукой правое полушарие груди, ногтями впиваясь в поддатливую плоть, оставляя на её месте заметные отметины. Очередной водоворот болезненных ощущений уже вызывал лёгкую тошноту и головокружение. Казалось, будто сейчас боль заполнила собой не только пространство, но ещё и время, не оставляя меня ни на секунду наедине с этой ведьмой. К счастью, долго её руки не задержались на одном месте, всё время блуждая по разным участкам и сдавливая хрупкими пальчиками мои уязвимые и повреждëнные куски кожи, что так и притягивали её пристальный взгляд. Впрочем, её развлечение длилось недолго — ровно столько же, сколько и моя реакция. Ей весьма наскучила игра с моим телом, когда я покорно принимала все вышеперечисленные пытки, а оттягивать сие процесс ей столь хотелось… —Помнишь—внезапно начала Эбигейл, ненадолго прекратив своё занятие и посмотрев в мои глаза — помнишь, почему ты здесь? —на еë лице играло некое любопытство, которое явно скрывало нечто иное. Агрессию? Обиду? Злобу? Я не могла дать ответ на эти вопросы, но знала точно, что даже эта тема была поднята не просто так. —Да—хрипло ответила я, подняв голову и посмотрев в потолок, не желая вспоминать об этом. Моя совесть уже давно напоминала о себе и том злополучном вечере, когда я решилась бросить ту, которую не любила уже очень давно.… Наверное, целых никогда. Но её не волновало моё мнение, отчего она продолжила: —Помнишь, что ты сказала мне? Что, " Я жалкая пародия на девушку, а в душе не имею ничего, кроме похоти и слепого эгоизма», помнишь? —её рука легла на мой живот, сначала нежно касаясь подушечками пальцев, а затем впиваясь длинными ногтями в нежную кожу, царапая её и оставляя кровавые отметины после которых наверняка останутся синяки. От этих действий я вскрикнула, стараясь перехватить её руку или хотя бы ослабить хватку. Вот только чего могли добиться искалеченные и наполовину онемевшие руки, против толстой верёвки, что стойко продолжала обволакивать запястья, туго вжимаясь по самые кости? Ей ничего не стоило сейчас в порыве ярости свернуть мне шею… И клянусь, она бы сделала это, не будь у неё такой сильной потребности во мне и в моём присутствии в её жизни. Я продолжала смотреть на неё, не осмеливаясь издать хоть какой-либо звук, лишь тихо вдыхая аромат приторных духов, что заполняли сознание до самого дна, пусть до этого оно и казалось бездонным. Тем временем её ладонь уже лежала на бёдрах, едва поглаживая их тыльной стороной руки. Другой рукой она подвинула меня ближе к себя, растягивая расстояние между мной и верëвкой, натягивая меня, словно струну на арфе. И едва мне стоило отвлечься на эту своеобразную смену положения, как девушка резко вошла двумя пальцами в меня, острыми ногтями царапая влагалище изнутри, наблюдая за каждой эмоцией, которыми сочились мои глаза. Мышцы судорожно сжались в один комок, что, несомненно, хотело сделать и моё тело, была бы возможность. Сначала я попыталась сомкнуть непослушные и онемевшие ноги, которые после стали лишь ещё шире расставлены, когда Эбигейл вальяжно пристроилась между ними, не давая мне теперь возможности оттолкнуть её единственными свободными конечностями. Затем, она медленно начала вводить пальцы глубже, также растягивая и темп, который после с каждой секундой набирал всё большие обороты. Толчки были небрежными, болезненными, грубыми. Чувствовалось как тяжело проходили пальцы без смазки и как злилась от этого моя пленительница. А ведь чего она ожидала? Ни о каком возбуждении и речи быть не могло — боль пресекала малейшие попытки моего тела облегчить собственную муку, выделив немного смазки и сделав процесс приятнее для нас обеих. Тем не менее, я уже и не помню, когда секс приносил мне хоть какое-то удовольствие. Могу покляться, что это было, вероятнее всего, не раньше, чем в прошлой жизни и уж точно за этими стенами, ведь здесь я испытывала лишь боль и страдание, будто мне несвойственны другие чувства вовсе. Подобные мысли заставляли лишь озлобленно прожигать дыру в теле своего мучителя, стараясь игнорировать болезненные толчки, что будто пытались разорвать стенки влагалища изнутри своим огромным слоем лака и острой формой ногтя. Темп девушки то ускорялся, то замедлялся, вместе с тем то причиняя мне больше боли, то облегчённо прекращая эту муку на пару-тройку мгновений, заставляя меня нервно сжиматься в кровать, побаиваясь непредсказуемости её действий. Однако через пару минут тело привыкло к цикличной «долбежке» внутри меня, отчего организм уже почти не испытывал никаких болезненных ощущений. Только иногда низ живота неприятно ныл от постоянного присутствия инородного объекта в моём теле, что скорее просто раздражало. Явно оставшись разочарованной после подобной реакции, Эбигейл также резко вынула пальцы из меня и брезгливо вытерла их об шëлковые простыни. Голубые глаза зло сверкнули в полумрачном помещении и сейчас казались особенно зловеще-пугающими. Затем она вытащила из-под шелковистых простыней свой любимый нож, лежавший буквально в полуметре от неё. Именно этот предмет я узнаю из всех её вещичек, что она традиционно хранила в своей миниатюрной сумочке какого-то известного бренда. На рукояти была выгравирована надпись на другом языке. Вероятно, это был французский. Девушка любила именитые вещи, а потому я могу заявить, что наверняка эта надпись адресована именно ей. Меж тем, рядом с надписью красовались небольшие следы и вмятины, в которых я без труда узнаю следы собственных ногтей и неприятно сьëживаюсь, вспоминая, как именно я их на нём оставила. Металлическое лезвие было наточено до блеска и при таких обстоятельствах вызывало лишь неподдельный ужас. Вероятно, такая реакция была ещё и потому, что он был в руках этой мрази, плотно зажат меж тонких пальчиков, которые уже успели испачкаться в моей крови. — Узнаешь? —насмешливо выгибает одну бровь. Я на это лишь плотнее поджимаю губы, с опаской глядя на острый предмет и стараясь максимально отодвинуться от него подальше. Я покосилась и на остальные «орудия пыток», лежавшие незаметной кучей на расстоянии вытянутой руки. Проследив за моим взглядом, она покачала головой, стряхивая левой рукой предметы с кровати. Послышался лязг железа о кафель. — Я погарячилась — пояснила она.— сегодня мы будем играть только с этой игрушкой— злорадно ухмыльнувшись, она провела остриём лезвия по моей щеке, едва задевая уязвимую кожу. Я задержала дыхание и замерла, боясь сделать лишнее движение, беспрерывно при этом смотря на неё. Вопиющий ужас заслонил собой даже увековеченную на моём теле боль, заставляя лишь отдаленно чувствовать её сквозь толстый слой страха. Маленький порез, что остался на моей щеке после того, как она вальяжно провела ножом вдоль лица, опускаясь к шее. Кровавая полоска была почти незаметна, неощутима, но чувствовалось, что сие занятие приносило Эбигейл удовольствие. А было ли оно садистским или все же эстетическим — я не знаю, но отчётливо помню, что начиная с ключиц, нож впивался в мою кожу всё сильнее, заполняя воздух в примеси с запахом духов Эбби еще и свежей кровью. — Прекрати — хриплый голос режет тишину и уши. Она даже не подняла своего взгляда на меня, продолжая гипнотизировать взглядом растущую полосу на моём теле, что с каждой минутой горела и кровоточила всё сильнее. Плавная линия медленно очертила линию груди и прошлась по рёбрам с левой стороны, благо, перелом был с правой. Затем, тонкая полосочка прошлась и по животу, опускаясь все ниже и ниже, что с каждой секундой наводило на меня ужас осознания. — Нет, остановись! — хриплю я, изо всех сил дергая туловищем в разные стороны, в надежде стряхнуть её с себя. Полоса вдруг преобразилась безобразным месивом, что обезобразила мой живот глубокими царапинами. Я задергалась с новой силой, но уже от нестерпимой боли, что заполнила собой изнутри дряблое тело и разорванную плоть. Острый конец ножа был уже не виден из-под слоя кожи, что сейчас безобразно выглядела и не вызывала ничего, кроме отвращения. Возможно, будь я всё ещё той впечатлительной девочкой, коей была раньше, меня бы вырвало от вида этой картины — Не рыпайся—зло зашипела девушка, дергая рукоять на себя и вытаскивая металл из кровоточащей раны — ты же не хочешь, что бы всё так быстро закончилось? —Хочу— обречëнно слетает с губ. Последние слова, которые я ещё могу выпалить холодными губами. Её глаза на минуту опустели, а взгляд помрачнел. Столь живой азарт потух за считанные мгновения, оставляя после себя лишь обожженные угли, что светились маленькими лучиками в кромешной тьме. Пугающее зрелище. И вдруг они загорелись с новой силой. Ярко, задорно и в то же время грустно. Она бережно провела пальцами по ране от ножа, слегка зажимая кровоточащие участки, а после и вовсе накрывая их своей теплой ладонью. Казалось, будто бы Эбигейл меня жалела. Нет, так быть не должно. Гори всё алым пламенем, а я не позволю себе быть жалкой! И пусть я уже и хотела взмолить о безболезненной смерти, но сейчас не будет этого! Я не буду молить её решить мою участь. И стоило мне уже приготовиться выплюнуть ей в лицо всё, что я об этом думаю, как я почувствовала былой холод. Её рука отстранилась. Легкая дымка былой романтики растворилась и осела неприятным осадком на мою кожу, словно щит. Но я была уязвимой. —Не обольщайся, Мия — холодно изрекла она — мы ещё не закончили. Меня будто окатили холодной водой. Резко накрыло собой отчаяние, когда нож вновь воткнулся в моё тело, но уже в самом низу живота. Что же пошло на так, что же пошло не так? А, возможно, все было изначально не так? Почему я её боготворила? Почему она была моим ангелом, если все в один голос твердили мне, что она не лучше Сатаны? Почему я не помню и дня, когда бы она не причинила мне физический или моральный вред? Нет, бред, ужасно. Она всегда и для всех была ангелом, святой. Она всегда была хорошей и доброй. Или мне лишь казалось? Однако, из мыслей меня вывела чертовски сильная боль, что тянулась большой полосой от низа живота и по всему телу. Я почувствовала как во влагалище одним рывком вошёл нож, цепляя собой каждую клеточку уязвимого тела. —Знаешь, а это весьма романтично—задумчиво произнесла девушка, выкручивая рукоять—когда два влюбленных умирают в один день — она склонилась к моему лицу, вгоняя рукоять внутрь. Глубже, глубже и вот уже даже рукояти почти не видно— Жаль только, что я тебя не люблю—она с ненавистью посмотрела мне прямо в глаза, впитывая в себя каждую мою эмоцию и начала двигать ножом внутри меня. Она ждала, когда я прочувствую эту боль во всей красе, она была готова. И от этой мысли мне стало ещё паршивее. Я завопила из последних сил, поражаясь тому, что ещё в состоянии кричать. Невыносимая боль полностью заполнила собой всё моё тело изнутри, прожигая огромную дыру, словно сейчас я сгорю заживо. Острое лезвие рассекло нежную плоть за считанные секунды, окрашивая простыни в кроваво красный, словно и не было никогда той белизны, что мозолила мне глаза буквально минуту назад. Импульсивно и очень больно. На секунду мне показалось, что всё это страшный сон, кошмар, который совсем случайно постиг мой разум и на самом деле я всё ещё лежу на этом холодном полу и думаю о том, что хуже быть не может. Однако, в глаза вновь бросилась торчащая из влагалища рукоять, которая отчетливо давала понять, что всё реально. Слёзы градом текли по щекам, живот разрывало от невыносимой боли и, казалось, вот-вот нож начнет остриём торчать из него. — На этот раз я выполню твоё желание—тихим, унылым голосом шептала девушка, не желая терять былое самообладание. Я чувствую как силы покидают меня с немыслимой скоростью, а я уже готова провалиться в тягучий сон. Только лёгкий аромат приторных духов заставляет меня открыть глаза, чтобы увидеть силуэт Эбби совсем рядом над своим ухом — ты седьмая— напоследок шепчет она и довольно хмыкает. Наполнять лëгкие воздухом не было ни сил, ни желания. Устало прикрыв веки, я смиренно закрываю глаза, напоследок замечая слёзы, что катились по щекам Эбигейл, опаляя их и окрашивая в приторно-розовый румянец. «Красиво"—мелькает в голове последняя мысль, запечатывая в памяти этот момент. А последний вздох доставляет невероятную эйфорию, окрыляет и уносит за собой, прежде чем тело окончательно не застывает в мраке опустевшей комнаты.