hold me tight

намджун всегда был таким? юнги помнит его другого. долговязого, непропорционального, с жирно подведенными глазами и ирокезом, который не казался модным уже в 2013. затем юнги моргнул — и перед ним был повзрослевший, раздавшийся в плечах мужчина с хорошей прической. намджуну так идёт больше. без напускной агрессивности и безрукавок, в которых его руки выглядели как длинная бледная лапша. они уже и не вспомнят, почему во времена дебюта им казался удачным концепт плохих парней хулиганов, обвешанных цепями. вроде бы тогда все так делали, вот и они тоже., но время показало, что круче всего намджун выглядит тогда, когда перестает пытаться быть крутым. но, черт возьми, когда он успел стать таким большим? юнги не верит только в тренажерный зал, он тоже туда ходил, но его ноги как были похожи на ноги участниц snsd, такими и остались. наверное, магия. они оба одинаково запирались на сутки в студии и питались только рамёном и рисовыми пирожками, откуда тогда у намджуна такие мышцы? возможно, в качестве приправ к лапше он добавлял стероиды. намджун выглядит как кто-то, кто ел много каши. или подвергся укусу радиактивного паука. или как кто-то, кто мог бы удержать юнги на весу, прижав его к стене. — хён? хён, ты слушаешь? юнги моргает. он трясет головой, отводя взгляд от рук намджуна, и натыкается на его чуть нахмуренное лицо. — хён? — ага, — отзывается юнги. — ага, слушаю. что ты сказал?

***

тэхён и чимин играют в мини-дженгу на кухне. юнги пришел, чтобы взять воды, и так и остался стоять у холодильника с бутылкой в руках, наблюдая. напряжение растет. он ждёт, когда кто-то из них облажается. он так сосредоточен, что не замечает подошедшего сзади намджуна. ему, кажется, тоже нужно что-то из холодильника, но его взгляд приклеивается к руке тэхёна, вытягивающей блок снизу уже очень неустойчивой башни. в течение следующих десяти минут юнги и намджун почти не моргают и не двигаются, наблюдая за игрой. тихо, никто не произносит ни слова. чимин и тэхён не дышат. всё почти идёт крахом, когда чимин вытягивает блок, башня опасно кренится, они замирают — но всё обходится. чимин выдыхает., а потом пытается положить блок сверху, и всё падает. магия момента уходит, и всё вокруг снова оживает. тэхён кричит от радости, чимин ноет и ругается, деревянные блоки падают на пол со стола. юнги отмирает, слышит чужой смех за своей спиной. смотрит на бутылку в руках и вспоминает, что вообще блять собирался делать до того, как зашёл на кухню. он поворачивает голову, но его лицо встречается прямо с мощным бицепсом намджуна, который облокотился на холодильник позади него. рукава его футболки задрались, открывая вид на рельефную твердость. юнги успевает подумать, что у него, наверное, бедро в обхвате будет меньше. он чувствует ладонь на своей талии и как намджун мягко отодвигает его в сторону, чтобы открыть холодильник. он достаёт сливки и смеется. — я вообще забыл, зачем пришёл сюда. умру, если не выпью кофе. — а можно горячий шоколад проигравшему? — скулит чимин. юнги слышит смех, который знает на протяжении уже многих лет — тихая добрая усмешка, едва заметное покачивание головы. — конечно, чимини, — отвечает намджун.

***

некоторые дни хорошие, некоторые нет. плохие времена случаются. их нужно просто пережить и двигаться дальше. это нормально. иногда есть причины. иногда их нет — всё просто катится к черту само по себе. это нормально. юнги знает, что это нормально. он пережил подобное уже тысячу раз и переживет ещё столько же, жизнь это не график линейной зависимости, это хаотичный полный неожиданностей кавардак. это нормально, но боже. каждый раз как в первый. эмоциональная мясорубка. ничего не произошло. всё было в порядке, просто лирика перестала писаться, всё повалилось из рук, с кем-то поругался, куда-то опоздал, одно за другим, катилось бы одно к черту. и это не он. это намджун. худшее. юнги может пережить свои плохие времена, но плохие времена дорогих ему людей — хуже всего. намджун реже проводит с ними время, часто хмурится, запирается в студии и проводит часы за не приносящей плодов работой. он пропускает завтраки, снова начал курить. юнги не пытался вмешиваться неделю-другую, но улучшений не наблюдается, и все вокруг начинают беспокоиться. по старшинству бремя разбираться с их лидером и мусором в его голове ложится на сокджина, но тот слишком занят в своем личном проекте сейчас, поэтому эта работа переходит к юнги. он вооружается пачкой сигарет, строгим лицом и кофе и идёт в студию намджуна. конечно, намджун пытается убедить его, что всё в порядке. он будет умирать от огнестрельного ранения в живот и все равно попросит всех сохранять спокойствие. он не любит быть причиной чужих волнений, чувствует себя виновато, когда заставляет остальных беспокоиться о себе. но будто бы они могут перестать переживать за него. дела так плохи, что они закуривают прямо в студии. юнги присаживается прямо на стол, задницей оттесняя подальше клавиатуру, чтобы намджун наконец отвлекся от компьютера. под глазами у него залегли темные синяки, без косметики и в поганом освещении не скрываются усталость, неровности кожи на лице, щетина. видно отросшие черные, чуть сальные волосы, опухшие веки. юнги привык, что от намджуна пахнет свежевыстиранной одеждой и дорогим парфюмом, но сейчас он чувствует только слабый запах дезодоранта, пота и кофе. и даже таким намджун заставляет что-то горячее и опасное шевелиться внизу живота. особенно таким. таким, какой он есть — без искусственного лоска, не начищенный до блеска, не отретушированный; обычный, пахнущий собой, не тронутый косметикой, не осторожничающий на камеры, резковатый. просто намджун. юнги заставляет себя отвлечься. — что с тобой творится? — спрашивает он, когда они докуривают. — ты там мелких до усрачки перепугал. он знает, что не стоит давить и упоминать, что намджун заставил тревожиться ребят, но так дело пойдёт быстрее. намджун долго может отнекиваться и оправдываться, а юнги не обладает безграничным терпением и не умеет быть вежливым, когда хочет побыстрее разобраться с ситуациям, в которой ему некомфортно. — давай ты мне побыстрее расскажешь, что там в твоей голове, мы всё решим и разойдемся. — ничего, блять, в моей голове. не можешь тут быть — свободен, хён. вот почему такими делами занимается сокджин. потому что юнги хорош только в том, чтобы доводить людей ещё сильнее. — продолжишь сидеть здесь и страдать, как большой взрослый мальчик? — спрашивает он. ловит тяжелый, предостерегающий взгляд и выбирает проигнорировать предупреждение. — намджун, что ты блять как в первый раз. не получается — ну и брось к черту, что ты мучаешь себя. намджун вскидывается, уязвленный и раздраженный. — потому что альбом не напишет сам себя, пока я изволю страдать от перепадов настроения. — так же он не напишет сам себя, пока ты запираешься в студии и бесполезно пялишься в экран компьютера восемь часов подряд. намджун мрачнеет. самая поганая черта в юнги — то, что он постоянно говорит людям правду. намджун знает, что он прав, а значит, ему нечего сказать, а значит, он злится. он не часто позволяет себе быть грубым с кем бы то ни было, особенно с его хёнами, но юнги буквально напрашивается — приходит и говорит то, что намджун и без него знает, но предпочитает игнорировать. намджун знает, что иногда нужно сдаться, если не получается. единственный способ справиться со штормом — переждать его, но он ведь не может просто успокоиться, усадить свою беспокойную задницу и подождать, пока отпустит. ему нужно в самый эпицентр, нужно долбиться бесполезно головой в стену, истощать себя, потому что бездействие заставляет его чувствовать себя бесполезным. будто бы просиживание штанов студии днями без результата приносит больше пользы, но так хотя бы можно успокаивать свою совесть видимостью деятельности, даже если это и приносит больше ущерба. в итоге намджун разочаровывается сам в себе, накручивает, злится сильнее, распаляется, и именно в таком состоянии его находит юнги, решая, что это лучший момент, чтобы начать лечить его. хён напрашивается на скандал. — хён, тебе пора, — говорит он. пытается снова дотянуться до клавиатуры, но юнги не позволяет ему. как только такая тощая на вид задница может занимать столько места на широком столе. — пошли домой, — просит он. — тебе надо отдохнуть. намджун складывает руки на груди и вперивается в него недовольным взглядом. футболка натягивается на напрягшихся мышцах, взгляд тяжелеет. юнги замечает это. он щурится, смотрит колюче. — всё равно у тебя ничего сегодня уже не получится, — чем серьёзнее становится намджун, тем сильнее юнги на него давит; он ненавидит, когда он очевидно прав, а его не слушают, не терпит чужую бестолковую упертость и попытки продавить, злится от этого и роняет грубые, иногда обидные слова. — прекрати трахать мозги себе, остальным и, самое главное, мне, и выметайся из студии, сейчас же. намджун не двигается с места и смотрит на него. юнги выдерживает взгляд — замечает чужое раздражение, замечает, как намджун с трудом сдерживает себя; но даже если на секунду, всего на секунду, юнги хочется податься этой разнице в размерах, стечь на чужие крепкие бедра, быть хорошим, послушным, черт с два он себе это позволит. намджун пытается надавить на его своим авторитетом лидера, а на юнги такое действует как красная тряпка на быка — чем сильнее на него давят, тем больше он сволочится. намджун, видимо, собирается сидеть неподвижно и сверлить его взглядом, но юнги таким не возьмешь. он спрыгивает со стола и начинает возиться с аппаратурой, закрывая программы, выключает компьютер, спиной чувствуя, как между лопаток жжёт от чужого взгляда. но юнги насрать. последним он выключает свет, погружая всю студию в темноту, открывает дверь и командует: — на выход. сколько бы намджун ни злился, ему ничего не остается кроме как встать и выйти. у него есть, что сказать, но он находит силы и терпение смолчать, проносится мимо юнги, не дожидаясь, когда хён закроет дверь, и уходит. в общежитие юнги возвращается один. намджуна нигде не видно, но его ботинки стоят на полке. слышно, как в душе шумит вода. хорошо.

***

юнги долго не спит. сначала он завершает некоторые дела, потом проводит немного времени с чимином. они смотрят что-то по тв и готовят сэндвичи, потому что никто сегодня не позаботился об ужине. после он принимает душ, делает небольшую уборку на кухне, и к моменту, когда все уже расходятся по своим комнатам, он всё ещё не чувствует, что готов лечь в постель. намджун так и не показывается в гостиной ни разу за весь вечер. юнги решает дождаться сокджина с его съемок. он всё-таки хочет попросить его поговорить с намджуном, потому что не чувствует, что сам сегодня далеко продвинулся в этом. он знает, что у него получилось вытащить намджуна из студии и довести его до ручки, но план был не совсем в этом., но хотя бы впервые за последние две недели он проводит дома всю ночь. здесь работа юнги сделана — остальное за сокджином. скорее всего он вернется к двум-трём часам, очень уставшим и голодным. юнги готовит ещё немного сэндвичей для него, добавляя побольше соуса и поменьше салата, так, как любит хён. когда он жарит курицу, из комнаты наконец-то выползает намджун. он не слишком рад обнаружить юнги на кухне. наверное, он специально не выходил из комнаты весь вечер, чтобы ни с кем не пересекаться — и всё равно сталкивается с тем, с кем меньше всего хотел., но чувство голода сильнее, поэтому он тащится на кухню. они не произносят ни слова. намджун корчит недовольное лицо и очевидно дуется. юнги плевать хотел на чужие обиды, есть дела поважнее — например, курица на сковородке. он пододвигает тарелку с сэндвичами к намджуну и игнорирует колючий взгляд. намджун даже чавкает недовольно. он знает, как это раздражает юнги, и делает специально. — намджун, тебе пять? — юнги-хён, ты такой грубиян. юнги стукнул бы его лопаточкой для курицы, ради бога. он поворачивается и сталкивается с обиженным взглядом недовольного намджуна, агрессивно вцепившегося в сэндвич., но он больше не выглядит сердитым. несколько часов в постели без работы и голод помогли ему остыть, и теперь перед юнги его обычный, уставший, нуждающийся в заботе тонсен. он не сдерживает улыбки. это просто его намджун. — как ты себя чувствуешь, джун-а? намджун тяжело вздыхает. он откладывает почти доеденный сэндвич и трет глаза. — лучше, наверное, — говорит он. — очень устал. ты был прав, мне нужно было выбраться из студии. юнги кивает. — я всегда прав, — он пытается бросить шутливую улыбку, но намджун остается серьезным. — джун-а, что-то ещё? намджун неохотно кивает. юнги выключает плиту и подходит к нему, вставая позади и опуская руки на его плечи в утешающем жесте. — что такое? — поцапался с руководством пару дней назад, — признается намджун. — извини, не хотел вам говорить, просто… юнги видит, как хмурятся его брови. не успевает остановить себя и подносит руку к его лицу, пальцами аккуратно поглаживая переносицу, просит перестать. намджун поддается ему. он пытается расслабиться, откидывает голову назад, упираясь затылком в живот юнги. младшие почти не знают, но хёны часто конфликтуют с руководством и менеджерами, особенно по вопросам продюсирования. но юнги знает, что намджуну достается чаще остальных, чаще, чем он им рассказывает. — прости, что так вёл себя сегодня, — говорит он. его пальцы играются с волосами намджуна, без дела заправляя из-за уши, поглаживая. — не знал, как ещё вытащить тебя оттуда. намджун следует за каждым его меленьким движением. наклоняет голову, чтобы юнги погладил за ухом, поддается пальцам, теплым и пахнущим жареной курицей. — ничего, всё в порядке, — отвечает он. — знаю. всё равно хотел это сказать. намджун крошечно усмехается. именно таких моментов всегда пытается избегать юнги. поэтому ему проще собачиться с намджуном — так можно сохранять дистанцию. потому что когда расстояние между ними сокращается, юнги не может контролировать свои руки. он касается намджуна, надеясь, что прикосновения успокоят его, и боится, что из них двоих для него это значит больше, чем для намджуна. потому что когда ладони юнги давятся на его плечи, гладят крепкую шею, пальцы скользят вдоль резкой линии челюсти — тогда юнги не может скрыть, как он уязвим рядом с намджуном. и если намджун заметит, если он всё-таки заметит, что он сделает? что он сделает? этот взгляд, которой юнги ловит, когда его пальцы слишком долго задерживаются на чужом лице, массируя виски, разглаживая синяки под глазами — этот взгляд что-то значит? чувствует ли намджун, сколько нежности вложено в эти касания? знает ли он, какой тяжелый у него взгляд? намджун весь тяжелый в последнее время. его тяжелые мышцы, тяжелые мысли и тяжелый взгляд припечатывают юнги к месту. — юнги? — тихо зовет он. его кадык двигается, когда он говорит. руки юнги сами тянутся туда. юнги стоит за его спиной и смотрит снизу вверх, но чувствует себя пойманным. не может быть, чтобы намджун не догадался, он так очевиден. поэтому он делает единственное, что может, когда его загоняют в угол. он отталкивает и пытается уйти. юнги убирает свои руки и делает два шага назад. — оставь немного сэндвичей сокджину, — бросает он. — спокойной ночи. когда он думает, что ему удалось сбежать, широкая грудь врезается в его спину. руки обхватывают его, одна держит за шею, и намджун горячо дышит ему на ухо: — юнги, ты… ты хочешь? юнги умрёт, если намджун это скажет. если произнесет это вслух, и всё станет реальным — сердце юнги не выдержит этого. но намджун не говорит. крепкие руки хватают юнги под бедра. этого достаточно, чтобы сдаться — он тянется за поцелуем первым и получает его. лопатки больно ударяются о стену, но намджун всё ещё держит его, и он такой большой, что юнги весь может спрятаться за ним. если бы кто-то вошел сейчас, они бы не увидели его. их выдали бы только лихорадочные поцелуи и ладони юнги, которые он сжимает на чужих плечах. — всё в порядке? — шепчет намджун. он спрашивает так, будто остановится, если юнги попросит, но выглядит, словно может умереть, если это случится. — всё хорошо, — отвечает юнги. он снова тянется к нему, нетерпеливый, требует поцелуев, чужих губ на своем теле. намджун дергает его за волосы, обнажая горло, оставляет поцелуи там, где может, и снова накрывает губы юнги, когда тот требует. наверное, они шумные. они не оставляют свет на кухне, роняют что-то со стола в гостиной. но им хватает благоразумия стянуть рубашки друг друга, только оказавшись в комнате юнги. они падают на кровать — намджун над ним, и он снова такой большой, его так много, что юнги не может видеть, не может чувствовать ничего кроме, только его. он теряется, когда перестает ощущать тепло на несколько мгновений. чувствует, как его вытряхивают из джинсов, холодный воздух лижет голые ноги, но потом намджун снова наваливается сверху, придавливает к кровати, целует, и всё опять хорошо, так, как нужно. становится лучше, когда намджун хватает его запястья. — прекрати царапаться и вертеться, — предупреждает он. юнги пяткой проводит по крепкому бедру, надавливает специально и чувствует, что намджун не поддается. закидывает ногу на поясницу, выгибается, сталкивается с твердой грудью, и снова опускается вниз под давлением. запястья жжёт от чужой хватки, он дергается, только чтобы узнать, что у него не хватит сил вырваться. хорошо. юнги ёрзает, кусается, только чтобы быть придавленным к кровати сильнее. горячий нетерпеливый рот на его шее, ниже, напористее, зубы на ключице: предупреждение — юнги игнорирует. он не будет хорошим, потому что, может быть, это заставит намджуна захотеть научить его манерам. широкая ладонь резко и тяжело опускается на его ягодицу. несколько раз, быстро, больно, обжигает. юнги шипит, это усмиряет. он хён, и намджун его отшлёпал как непослушного, надоедливого, капризного. это уязвляет — юнги кусает его подбородок в ответ, намджун снова обрушивает свою ладонь. мнет, растирает покрасневшие бедра. юнги стонет. — пожалуйста. — я всё сделаю, если ты перестанешь капризничать, — грубо обрывает намджун. — побудь спокойным немного. юнги не знает, как быть спокойным, когда он лежит под намджуном, который прикасается, целует, кусает, держит его открытым, холодными скользкими пальцами касается входа., но это всё еще намджун. юнги замечает все мелочи, которые выдают его: он поддерживает ногу юнги под коленом, мягко оглаживает места, с которым обошёлся грубо, целует там, где оставил укусы. он рычит и ругается, но когда юнги поворачивает голову, пряча лицо в подушке, намджун опускается и почти незаметно вдыхает запах его волос. только почти — юнги всегда внимателен ко всему, что касается намджуна, поэтому замечает. горячая ладонь опускается на его рот тогда, когда намджун толкается в него. юнги глухо стонет, но вряд ли его слышно за пределами комнаты. — ты должен быть тише, юнги, детка, — шёпот на ухо. влажный поцелуй на скуле, тяжелая рука на его болтливом громком рте. — боже, кто знал, что ты такой. за всеми новыми мышцами, грубыми словами и тяжелым дыханием — намджун. его намджун, которого юнги знает вечность и столько же любит. всё это приятное дополнение, но самое лучшее в намджуне то, что он — это он. и это он двигается сейчас на нём, в нём, не прекращает говорить юнги, какой он хороший, замечательный. это намджун — держит его в своих больших сильных руках, и юнги знает, что он не отпустит. даже после того, как они заканчивают — юнги выгибается, стонет, тянется, просит, плачет, намджун кусает его плечо, кончая глубоко внутри — даже после этого руки не исчезают. юнги хватается за намджуна, боясь быть оставленным сейчас, но он всё ещё здесь.

***

и даже утром — всё ещё здесь. когда им приходится столкнуться с последствиями ночных решений, с недовольным сокджином, который вернулся домой под утро и обнаружил включенный на кухне свет и надкусанный сэндвич; с вопросительными взглядами, испачканным бельём и возникшей неловкостью — даже тогда руки намджуна не отпускают юнги.