Исход

Исход — ситуация, в которой событие произошло или не произошло.

Если закрыть глаза, не услышишь ничего, кроме подспудного назойливого треска. Тихий вибрирующий звук, будто комариный писк, впитавшийся в само существование этих ровных бетонных стен. С таким характерным потрескиванием длинные линейные светильники на стенах едва наполняют небольшое помещение холодным белым светом. Казалось, что он въелся в пространство, что он живёт здесь и никакими средствами его отсюда не вытравишь, даже отключив всё здание от электропитания. Перманентный статичный покой помещения разрывает громкий судорожный вдох. Онемевшие от долгой неподвижности пальцы отчаянно и до побелевших костяшек хватаются за подлокотники кресла, пока он пытается выпутаться из эфемерных щупалец тяжелого сна, сковавших его тело. Стараясь сориентироваться и взять своё тело под контроль, Донхёк дышит надрывно, с каждым выдохом исступленно опустошая лёгкие до самого сжатия диафрагмы и вновь наполняя их кислородом до упора. Повторяющийся круг действий снова и снова. Дышит так, словно только что самостоятельно выплыл прямиком из глубины нескольких десятков метров. Сотен метров. Понимает, что так и было, только глубину он имеет в виду совсем другую. Его выбросило. Проекция без лица, которую он ненароком заметил в городе на мосту на первом уровне сна, привлекла его пристальное внимание в толпе, но она исчезла так же быстро, как и появилась, заставив поверить, что ему просто привиделось. Хотя такое обычно не может привидеться. Окончательно он убеждается в том, что прямо сейчас что-то стремительно идёт под откос, когда в длинном и на вид вообще бесконечном коридоре дорогого подпольного казино с потолка начали падать черви, а стены начали кровоточить прямо из-под вычурной резной лепнины. Проекции не щеголяют по улицам с искорёженными лицами или вообще без них, с потолка не должна падать и литься всякая мерзость. Такое бывает в полных домыслов историях, пересказываемых из уст в уста, но не должно быть во снах, тщательно спроектированных и выстроенных опытным архитектором, ночами высчитывавшим по секундам нужное время и подгонявшим под него лабиринты. Если только речь идёт о снах нормальных людей. Слабый, всё ещё содрогаемый дрожью, он на уровне инстинктов и ведомый чистой первостепенной мотивацией «вытащить его» сползает со своего места и, спотыкаясь об свои же непослушные ноги, спешит к другому креслу слева от него и первым делом вытаскивает из запястья человека, спящего на нём, иглу, отсоединяя от устройства. Прижимает два пальца к чужой прохладной коже, зажав место укола, и тут же начинает неистово тормошить брюнета, суматошно повторяя его имя. — Марк... Господи, пожалуйста, Марк... Глаза всё ещё не могут четко сфокусироваться на реальности, лёгкие больно сводит от спазмов, а пульс назойливо стучит где-то в висках и горле, когда резкое осознание чётко и ясно накрывает его с головой, застилая все остальные мысли и гадкие, тошнотворные образы, фантомами вытащенные его мозгом из сна и теперь всё ещё стоящие прямо перед глазами. Всё было подстроено. Донхёку не так много известно о подобном: слухи среди их общества ходят совершенно разные, как и красочные рабочие байки, которые травят при встрече за бокалами виски люди их специализации, и ты не можешь полностью принимать их за чистую монету или отвергать, не позволяя довериться одним только чужим словам. Но одно он знает точно: их засунули в подсознание психически больного человека. И это очень плохо. Хуже всего, что даже после прекращения подачи снотворного Марк до сих пор не просыпался. — Твою мать, Марк! — нарастающая внутри паника оставляет след на его голосе, когда приходится хлопать брюнета по щекам в надежде, что тот вот-вот откроет глаза, но снотворное, видимо, на этот раз было качественным и добротным. К сожалению. Он встретил Марка три года назад, когда к извлекателям обратились за помощью в крупном деле и верхушке было поручено отобрать молодых и талантливых в своей области ребят. Подобного архитектора для своего возраста, кто мог бы сравниться с Марком, Донхёк не встречал никогда. Он умел составлять тупиковые лабиринты, заставлявшие объект плутать по коридорам их же собственных снов так долго, что они пропадали в лимбе. Он был спецом в парадоксальной архитектуре, помогал другим архитекторам составлять сложные лабиринты на основе невозможных фигур Эшера и Пенроуза и даже способствовал их успешному внедрению на разные уровни снов. Донхёк же стоял наравне с ним по мастерству, но в другой области погружения в сны: за счёт своего характера, артистизма и неоспоримой харизмы он стал одним из самых подающих надежды имитаторов среди своих ровесников. Он с такой лёгкостью вливался в сны и перевоплощался в тех, в кого требовало задание, что его талант невозможно было пропустить мимо даже незрячему. Дело было успешно завершено, но с тех пор Донхёк и Марк работали исключительно вместе, словно Бонни и Клайд, отказываясь браться за дела друг без друга. А год назад, вновь чудом выполнив поручение штаба и возвращаясь домой прямым рейсом из Праги в Сеул, Донхёк понял, что он не готов идти на дело без Марка точно так же, как и не готов прожить без него всю свою оставшуюся жизнь. От мысли, что когда-либо их дороги могут разойтись, что когда-то он не сможет наблюдать, как бессонными ночами растрёпанный, словно уютный маленький совёнок, брюнет корпит над очередным макетом уровней сна в своих смешных круглых очках и домашней одежде, что больше не сможет ненароком коснуться чужой тёплой ладони и не сможет заглянуть в эти глубокие ониксовые глаза, в которые можно было провалиться и утонуть без всякого снотворного, — у него колючей проволокой обвивалось сердце и сводило душу до больных пятен перед глазами, но он оставил это при себе, никак не решаясь сказать об этом самому дорогому человеку в его жизни, всё дожидаясь того подходящего момента. Вместе они буквально прошли сквозь огонь, воду, видели невозможные, порой неподвластные обывательскому человеческому разуму вещи, каждый раз оказывались в силах выбраться из самых потаённых закоулков чертогов людского подсознания, и сейчас, когда жизнь одного из них висит на волоске, Донхёк понимает, что готов отдать свою душу кому угодно, помолиться тому, кто только услышит и сделать всё только лишь ради того, чтобы Марк выбрался и на этот раз. Чтобы его Марк вернулся к нему. Одна мысль — идея, яркая, как лампочка в непроглядной темноте подземных коридоров, — бьётся у него в мыслях первостепенной задачей — возможно, даже выше, чем сигнал мозга на вдох и выдох: ему нужно вытащить Марка любой ценой. С трудом поворачивая голову на затёкшей от долгого пребывания в сидячем положении шее, Донхёк оборачивается назад, чтобы взглянуть на объект, во сне которого они только что были: уже не молодой мужчина с проседью в темных волосах спит под снотворным, как ни в чем и не бывало. «Там ли ты сейчас, Марк?» — всплывает в голове Донхёка, когда он вновь отворачивается и бросает отчаянный взгляд на своего напарника прямо перед собой. По ощущениям на его ставшие ватными ноги будто нацепили по капкану на каждую — неестественный выброс со второго уровня невменяемого сна во сне под крепким стабильным снотворным, которое должно было работать ещё как минимум добрых три часа, не мог пройти так просто. Его янтарные пряди липнут к покрывшемуся испариной лбу, а сам он сознательно заставляет свои лёгкие делать вдох и выдох, один за другим снова и снова, поскольку на автопилоте организм отказывает ему в выполнении этой задачи. Но это сейчас не имеет значения. Отодвинув на задний план всю боль и дискомфорт, Донхёк встаёт с места, уцепляется за подлокотник кресла, где сидит Марк, и изо всех сил тащит его из одного конца комнаты в другой — туда, где лежит более-менее мягкий ковёр. На счету каждая секунда, которая в мире архитектора тянется несколько часов, и чем больше он там остаётся, тем тяжелее его вернуть обратно. Донхёк не простит себе, если не вернёт. Даже если ему сейчас больно элементарно вдохнуть, он разобьётся в пол, но сделает всё, что потребуется, чтобы вытащить Марка во что бы то ни стало. Парень со скрежетом протаскивает кресло через всю комнату, придвигает его к ковру задними ножками, ставит руки на подлокотники по обе стороны от Марка и на секунду облокачивается на них, переводя дыхание. Поднимает взгляд на брюнета и с надеждой проверяет, не проснулся ли он, но зря. Тот лежит неподвижно, не подавая никаких признаков движения или осознанности. Тяжело. Донхёк морщится, но стойко выпрямляется настолько, насколько ему позволяет его ноющее во всех местах тело, и ставит одну ногу на сиденье между ног Марка. Медлит секунду — ему нужна эта секунда и мимолетная молитва куда-то во вселенную, лишь бы всё получилось. Если Марка не выбросило самостоятельно, он устроит этот выброс ему сам. Раз. Два. Три. Делает глубокий вдох, зажмуривается, боясь увидеть самый плохой исход, который он допускает у себя в голове, но настойчиво отгоняет прочь и с усилием толкает ногой кресло. Теряя равновесие, оно задерживается на пике балансировки перед тем, как шумно и стремительно упасть вместе с Марком на спину. Каждая секунда отбивается у рыжеволосого парня во всем теле дважды, когда он непреднамеренно замирает в ожидании. Ничего не происходит. «Господи боже...» Сдавленный, истошный стон вырывается из самого нутра, и Донхёк падает на пол, налетая на Марка и встряхивая его или давая осторожные пощёчины. Не знает, что делать и за что ухватиться, водя в воздухе ледяными от страха руками в хаотичном порядке. Горячие и несвоевременные слёзы застилают взгляд, пока в этой расплывающейся у него в глазах реальности он пытается привести в чувства самого важного для него человека на земле. — Пожалуйста... Марк, я тебя умоляю, проснись. Пожалуйста, проснись... — словно мантру дрожащим голосом повторяет он вновь и вновь, надеясь, что тот услышит его на глубине какого бы уровня сна он сейчас ни был. Но он не просыпался. Донхёк весь дрожит, сидя рядом с ним на коленях, и ощущает щеками свои же обжигающие от бессилия слёзы, струящиеся несколькими дорожками до самого подбородка и разъедающие горечью кожу, стоит одной из таких струек соприкоснуться с ней. Он запрокидывает голову, почти готовый завыть, глядя в бесцветный бетонно-серый потолок: понимает, что их драгоценное время только лишь утекает, но совершенно не знает, что ему нужно делать или что вообще возможно или действенно делать в таких ситуациях. В ситуациях, которые в силу своей невозможности вообще не должны случаться. Одним неосознанным движением он до хруста в суставах хватает брюнета за воротник и измученно опускается, утыкаясь ему в грудь. Судорожно вдыхает, через секунду сдавленно прошептав: — Пожалуйста... вернись ко мне... Из-за заложенных от эмоционального состояния и своих всхлипов ушей, Донхёк даже не слышит, как в коридоре раздаются звуки чужих спешных шагов, направляющихся прямо в сторону их комнаты. Внезапно образовавшуюся над ним и Марком давящую атмосферу разрывает звук распахивающейся настежь двери, являя взору высокого молодого человека в длинном, почти до щиколоток, бежевом пальто с до ужаса обеспокоенным, мечущимся по комнате взглядом, стоящего в дверном проёме. — Донхёк, что... Сквозь боль в мышцах и бессилие, выбираясь из неизмеримого потока мыслей в поисках решения, рыжеволосый парень поднимает голову, услышав своё имя. Мутная и горячая пелена в глазах затрудняет обзор, но ему даже не нужно видеть вошедшего, чтобы узнать его. — Джонни... Донхёк выдыхает и обессиленно выпрямляется, словно тряпичная кукла, отрываясь от Марка, пока к ним спешит шатен и, настигнув их, начинает нащупывать пульс у своего друга, бездвижно лежащего на полу. — Джонни, он не просыпается, — стараясь держать себя в руках, насколько это вообще сейчас возможно, и запинаясь, начинает парень. — Мы опустились на два уровня, должны были ещё работать часа два, не меньше, но меня слишком рано выбросило с первого. Воскрешая все воспоминания вновь, становится ещё хуже. Физически и морально он уже ощущает всесокрушающую усталость, будто всё тело и даже само создание онемело, но заставляет себя продолжать: — Там... что-то было не так. Нас подставили. Всё было похоже на то, что рассказывал Лукас тогда, но ему никто не поверил. Уверен, что эти твари подсунули нам психически больного, чтобы мы провалились и застряли в лимбе, и теперь... У него безбожно дрожит голос, и на последних словах Донхёк замолкает, потому что даже не может договорить до конца, боясь, как ребёнок, не сдержаться и сорваться на измученный плач. Изнутри его медленно и верно разрывает от количества одновременно переживаемых эмоций: от злости на заказчиков, которые решили не связываться с ними лично и присылали все указания по одноразовому телефону, заставив Донхёка и Марка попотеть над тем, чтобы без свидетелей и безопасно искать их подсказки и избавляться от любых зацепок, которые могли к ним вести; от злости на себя, что не заметил подвоха; от смертельной усталости, которой овладеть его телом не позволял лишь чистейший адреналин в крови и сила воли; и от страха потерять самого дорогого человека в его жизни, лежащего сейчас без признаков жизни на холодном обшарпанном паркете, и бессилия, потому что он не знал, каким ещё способом можно его сейчас спасти. — Я обнаружил, что в предоставленной заказчиками электронной медицинской карте нашего объекта два файла имели не свои ссылки. Как будто вместо двух оригинальных вставили пару новых, и думали, что никто не заметит. Потому я сразу подорвался и хотел найти вас, чтобы сказать. Надеялся, вы ещё не начали, — сосредоточенно произносит Джонни. Он не говорит слова, которые немым звоном уже раздались в воздухе, словно бы произнесённые, но Донхёк может закончить его мысль за него сам. «...но я не успел». — Чьи должны были быть уровни? — Первый мой, второй — нашего объекта, но когда я понял, что там была ловушка, меня просто выбросило, — собирая воедино все свои воспоминания о том, что он видел за гранью осознанности — там, где начинается чистое человеческое безумие, отвечает ему Донхёк. — Джонни, чёрт подери, почему он до сих пор там? Если меня выбросило с первого, даже несмотря на снотворное, Марк должен был давно уже вернуться! Второй уровень не может существовать без первого. Они оба молчат, потому что знают, что может. Любые сны во сне при коллапсе первого сна отрываются от реальности. Они переходят в лимб, откуда ты рискуешь никогда не выбраться. Донхёк с такой отчаянной надеждой смотрит на их проводника, будто сейчас целый мир зависит только от действий Джонни, будто бы только он может вынести ему единственный честный и верный приговор. Будто бы он знает, как вернуть и спасти Марка. И самого Донхёка вместе с ним. Но он молчит, отчего у рыжеволосого парня сердце и душа расщепляются на атомы. — Мы сделаем ему ещё один выброс, — наконец произносит проводник. Ничего не добавляя после, он садится на корточки, приподнимает Марка так, чтобы он сел, и закидывает его правую руку на себя. — Нет времени, просто помоги мне дотащить его до ванной. Донхёк не раздумывая подчиняется, подхватывает архитектора под левую руку, так они втроём поднимаются и спешат в ванную комнату. Эту обшарпанную квартиру с бетонными полами, слезающей со стен грязно-мятной краской и перебойным электричеством они сняли специально для этого дела за неимением ничего другого в самый неподходящий момент. Район и местоположение оставляли желать лучшего, начиная с того факта, что до их штаба добираться было полтора часа на метро с самой окраины города, и заканчивая тем, что на их этаже было ещё как минимум семь квартир, и вся эта конструкция больше напоминала неблагополучное общежитие. Только даже это название было слишком презентабельным для того, на что в реальности была похожа эта постройка. Донхёк знал, для чего им нужна будет ванная: стандартная процедура искусственного выброса, когда сновидца заставляют чувствовать не только падение, но и испытывать ощущение, что он тонет, что также может оказать дополнительную помощь при извлечении человека из сна, но есть одно но... Им нужна наполненная ванная. — Но она будет набираться ещё как минимум полчаса, Джонни, ты же понимаешь, что у нас нет этого времени, — выдыхаясь от страха и под тяжестью человека, полностью находящегося вне своего сознания, произносит младший, когда они идут по коридору в самый его конец, где находится общая душевая. — Неужели ты даже не захотел порыскать по месту, в котором вы собирались погружаться? — иронично, насколько позволяет сложившаяся ситуация, подмечает шатен, пытаясь вымученно улыбнуться и сменить настрой. — Я имитатор, а не ландшафтный дизайнер, — Донхёк старается поддержать чужую попытку подбодрить их общий командный дух, но не может себе позволить забыть о том, что от каждой секунды и каждого их шага может зависеть, как минимум, рассудок Марка, а как максимум — его жизнь. И это только при том раскладе, что их экстренный способ вообще сработает. — В таком случае, тебя ждёт приятный сюрприз. С характерным стуком ступив каблуком ботинка на даже на вид ледяную и влажную плитку общей на весь этаж душевой, Донхёк понимает, о чём шла речь: в этом кафельном царстве плесени, мокриц, неровной штукатурки и скользких поверхностей был частично обвален потолок. Оставшаяся его часть и стены глядели на вступивших в это пространство разводами всех оттенков желтого, зацветше-зелёного и ржавого, где-то разветвляясь по струйкам и где-то соединяясь вновь и уводя взгляды двоих молодых людей в самый угол комнаты, где слева от открытых душевых «кабинок», кои вообще можно было назвать таковыми, эти подтеки соединялись в один большой и когда-то неудержимый водопад дождевой воды. Под которым стояла старая, грязная чугунная ванна. Она была полной. В одно мгновение мозг Донхёка генерирует совершенно противоположные мысли: «неужели им нужно будет опустить марка в эту цветущую жижу», и «но у них нет никакой альтернативы» — и сразу же выбирает одну приоритетную, от которой дальше будет зависеть ход их действий. Он дышит прерывисто и виском чувствует, как на нём вздулась вена и как она пульсирует под давлением его сердцебиения такой силы, что оно заставляет парня покачиваться в такт. Донхёк пытается справиться со своими безбожно дрожащими руками и моргать чаще, отгоняя очередной поток туманной дымки на глазах, потому что сейчас ему как никогда нужно сохранить самообладание. — Давай его на край, — указывает Джонни, чей голос так же насквозь пронизан нотками страха и тревоги, которые он так отчаянно пытается скрыть за напускной уверенностью. Они усаживают брюнета на узкий край полной ванной, и их взгляды встречаются: каждый будто в поисках подтверждения того, что они делают всё правильно, в глазах другого. Никто не знает наверняка, но оба искренне хватаются за край той самой последней угасающей надежды, как за выступающие перила последнего вагона уходящего поезда. Надежды, нашёптывающей им, что это сработает. Никто из них даже не может представить ту ветку развития событий, если это будет не так. И не хочет. — Насчёт три, — джонни делает всё возможное, чтобы скрыть свой подрагивающий голос за решительным тоном, лишь бы не дать Донхёку повода усомниться в его плане. Он знает, что после всего этого чужая вера сейчас крайне хрупка и держится только на чистой молитве, и одной нотки сомнения будет достаточно, чтобы пустить по ней трещину, что позже может разбить её в пыль. Донхёку сейчас гораздо хуже. И, конечно же, он всё понимает. Он замечал, как Донхёк смотрит на своего архитектора, как всегда провожает его взглядом и как напрягается на званых ужинах штаба, стоит Марку мило заговорить с какой-нибудь молодой леди с точёной фигурой в переливающемся платье, что так ясно и искренне улыбалась ему, весь вечер пытаясь глазами поймать его взгляд. Догадаться было не так уж и трудно, либо он был слишком хорошим информатором и проводником, а также по совместительству их верным и близким другом, что ни одна маленькая деталь не ускользала от его зорких и проницательных глаз. А сейчас он видит перед собой полностью разбитого человека, что минуту назад посмотрел на него такими изнемождёнными глазами, в которых отразился весь его внутренний апокалипсис, все разрушения и полыхающие на руинах его городов пожары, и даже боится представить, что творится сейчас у того в душе. Донхёка трясёт изнутри так сильно, что он уже почти не может совладать с собой и координировать свои действия. И, тем не менее, кивает их проводнику, зная, что иного выхода у него нет. — Раз... — начинает Джонни, непроизвольно слегка опускаясь и вновь пытаясь заглянуть парню с янтарными волосами в глаза. Удар сердца — одна секунда. Донхёк загнанно и безысходно утыкается взглядом в Марка, находя в нём будто бы опору и константу, как в упор смотрят на что-то прямо перед собой, сосредотачиваясь только на ощущениях, пока внутри тебя нещадно перемалывает в фарш. Боковым зрением он замечает медленное и выверенное движение: правой рукой Джонни спереди упирается брюнету в плечо, готовясь опустить его прямо в зеленоватую жижу навстречу его последнему шансу. Их последнему шансу. Донхёк машинально повторяет за ним, переводя взгляд на свою ладонь, что не может двигаться не по рваной траектории, пока не встречается с другим плечом Марка. Пальцы непроизвольно нервно подрагивают, и он вцепляется ими в мягкую чёрную ткань его пиджака, фиксируя, а другой рукой упираясь в холодный край старой эмалированной ванной. Делает глубокий вдох через нос и выдыхает через рот, будто в последний раз в своей жизни. Всё может быть. — Два... И тут время замедляется. У Донхёка закладывает уши, периферийное зрение гаснет, и взгляд сводится в одну точку. Он измученно выдыхает, ощущая всеми внутренностями, будто один толчок сердца теперь занимает у него не меньше минуты. Осознание, что прямо сейчас, возможно, он переживает самый важный момент в своей жизни, бьёт его в голову, словно удар железной арматурой — такой же болезненный, только не физически, а морально. Понимает, что ни за что на свете не вынесет потерять Марка здесь и сейчас. «Если сейчас ты умрёшь... — Три. ...то я пойду в ад за тобой». Будто бы в замедленной съёмке быстрым рывком двое с силой толкают брюнета вперёд спиной и окунают в цветущее болото старой ванны, прижимая того ко дну. Добрая половина воды с шумом выплёскивается на пол под воздействием тела, вытеснившего её оттуда, и Джонни с Донхёком оказываются наполовину мокрыми. Вода своими ледяными иглами впивается в руку. От этого и в придачу сорванных в край нервов кончики пальцев незамедлительно начинают неметь, но Донхёк ни за что не вытащит руку и не оторвёт её от чужого плеча, чего бы это ему ни стоило. Удар сердца — одна минута. Один. Две пары глаз неотрывно следят за лицом брюнета, искажаемым колышущейся и беспокойной поверхностью воды. Ждут, когда она устаканится, устоится, чтобы заметить малейшее движение или почувствовать руками рывки тела брюнета, которому обязательно нужно будет вдохнуть. Донхёк верит, что ему обязательно нужно будет вдохнуть. — Ну же, Марк... — мольба вновь срывается с его уст, и сейчас ему наплевать, как это всё выглядит со стороны. Но Марк до сих пор не шевелился. Два. Джонни выдыхает, опускает взгляд и переводит его на имитатора, которого сейчас с каждой секундой ломает всё заметнее и чьё дыхание почти замерло вместе с дыханием брюнета. Будто это его самого сейчас опустили на дно ванной и удерживают, вынуждая очнуться. Он боялся вдохнуть, чтобы упустить момент. Момент, когда он проснётся. — Донхёк... Нет. Нетнетнет. Нет ничего хуже последней надежды, которую у тебя забирают, стоит тебе только в неё поверить. В ответ он уже неприкрыто скулит, пока ему с новой силой застилает глаза. Кажется, что в этот самый момент он понимает, каково это — перестать существовать. Донхёк стискивает зубы, не отпуская Марка рукой, отрывает взгляд от его неподвижного под водой лица и зажмуривается, лишь бы не видеть, и уже не может справиться со слезами, которые теперь не сдержать. Волнами одна за другой его начинает крыть, воздух в лёгких и вокруг выгорает, а душу перекручивает без капли пощады. Пережить подобной боли он не пожелает никому и никогда. Не хочет верить до последнего и не может смириться с тем, чего уже не изменить. Или... Три. Одновременно происходит слишком много. По напрочь мокрой от разбрызгавшейся воды медовой закудрявившейся прядке волос медленно скользит капля. Стоит Донхёку собрать в себе последние силы и открыть глаза, как он видит, как она срывается с кончика его челки. Он невольно следит, как весь мир ждёт и останавливает всё происходящее в нём вокруг на время её падения, и стоит ей только коснуться поверхности воды с оглушительным в воцарившейся тишине «кап», как его рука чувствует под собой судорожный толчок. Сердце пропускает удар, все органы чувств достигают пика концентрации и сосредоточенности. Донхёк нервно поворачивает голову из стороны в сторону, мечущимся, загнанным взглядом пытаясь уловить что-нибудь ещё, и всё внутри ощутимо падает в пятки, когда рыжеволосый понимает, что ему не показалось: за первым толчком следует второй и уже более настойчивый. Марк начинает беспомощно барахтаться в ванной, едва открыв глаза и уже задыхаясь, на что двое по другую сторону незамедлительно реагируют и оживляются, но Донхёк бросается первый: — Быстро! Ещё до того, как он сорванным голосом рявкает этот призыв к действию, они оба так же резко и слаженно вцепляются мёртвой хваткой в воротник его чёрного пиджака, рывком вытягивают из воды и сразу же выволакивают прочь из проклятой посудины и пронизывающей до костей зловонной жижи. Тащат пытающегося прокашляться и отдышаться Марка, перехватив его под мышки, по полу и усаживают у стены, прислоняя спиной к холодному и в какой-то далёкий момент времени стерильно белому кафелю. Джонни отпускает брюнета и, прикрыв рот ладонью, выпрямляется, облегчённо, но в то же время надрывно выдыхая через неё. Не верит. Пошатывается. Не отрывая взгляда от спасённого, он спиной пятится к краю ванной и устало присаживается на него, убирая руку от рта и, уперевшись локтями в колени, роняет голову в ладони, пытаясь успокоиться и прийти в себя. — Марк! Марк! — не медля ни секунды, Донхёк налетает на него, с едва уловимой нежностью повторяя его имя снова и снова, пока тот прокашливается, сплевывает всю попавшую ему в лёгкие воду и, немного запрокидывая голову, дышит хрипло и на износ, смотря при этом за чужое плечо куда-то на противоположную стену за ванной. Возможно, пролитых Донхёком за сегодня слёз могло бы хватить, чтобы наполнить одну точно такую же, потому что сейчас он ухватывает лицо Марка и гладит по щекам большими пальцами, не прекращая шептать «Боже мой, боже мой» и почти не видя этого из-за горячей пелены крупных слезинок, которые продолжали скользить по его и без того полностью горьким от них щекам. — Донхёк... — не своим голосом едва слышно хрипит брюнет, переводя потерянный взгляд полуоткрытых глаз на младшем. — Да, Марк, это я, я здесь... Услышав своё имя, рыжеволосый начинает неистово кивать и улыбается сквозь нескончаемые слёзы, судорожно выдыхая остатки своего только что обломанного и вновь собранного воедино существования. Осторожным жестом привязанности он убирает мокрые смоляные волосы с всё ещё бледноватого лица, опускает ладони на чужую шею, обвивая ими теперь уже очнувшегося, живого Марка и обессиленно припадает лбом к его груди, в которой теперь, хоть и неровно, запинаясь, но громко и мощно бьётся загнанное сердце, пытаясь после всего пережитого вернуть себе свой привычный ритм. — Я так испугался... — дрожащий голос слегка проскальзывает сквозь вымученный шёпот самых искренних слов, сказанных им за последнее время. Закрыв глаза, он чувствует, как родные обессиленные руки опускаются на его спину и легонько прижимают к себе. Сразу становится легче и спокойнее. Чужие руки как искупление. Он ловит себя на мысли, что так от Марка точно не скроется то, как сильно его до сих пор колотит нервная дрожь, и потому из последних сил старается унять её, чтобы не волновать старшего. — Всё хорошо, не плачь больше... — на выдохе шепчет брюнет, выравнивая дыхание. Скользит правой рукой вверх к рыжей макушке и, зарываясь в мокрые и слипшиеся у кончиков от воды янтарные пряди, успокаивающе поглаживает. Сзади слышится шорох одежды, шумный вдох через нос, и вскоре раздаются мерные приближающиеся шаги каблуков по кафелю. — Возвращайся к нам, дружище, — слабо, но с улыбкой и ободряюще произносит Джонни и дружески похлопывает архитектора по плечу, немного задержавшись на нём ладонью. — Пойду сообщу обо всём в штаб и пригляжу за объектом. Думаю, после всего этого ему нужно многое нам рассказать, потому он не должен уйти. Жду вас наверху. Лёжа на чужой груди и вслушиваясь в выравнивающийся сердечный ритм, Донхёк даже с закрытыми глазами чувствует, как Марк поднимает голову, похлопывает ладонью по ладони шатена на своём плече и кивает, улыбаясь. Выражает немую благодарность через жесты, которые говорят даже больше слов. Когда теперь уже уверенные шаги эхом теряются в глубине коридора, парень с волосами цвета самых настоящих лучей солнца находит в себе последние силы, чтобы поднять голову и осознанно встретиться с лицом напротив, устало наклонившимся влево к своему плечу. Наконец он может рассмотреть его теперь: бледноватая после всего пережитого кожа с россыпью ярких родинок, которые так успел полюбить Донхёк; на щеках, как ранние маки, просыпающиеся на заре, разгорается лёгкий румянец от начавшей от холода активно циркулировать по телу крови; чёрные, как сама южная ночь, волосы и обсидиановая глубина глаз, в которой, как ему сейчас кажется, сияют самые настоящие звёзды, как в другой вселенной, в которой он был бы не прочь остаться навсегда, лишь бы больше никогда не отпускать. — Я так боялся, что могу сегодня тебя потерять... — ресницы ещё подрагивают, когда Донхёк шепотом произносит это, так тихо, чтобы мог слышать только Марк, утаивая самые значимые и выстраданные слова даже от кафельных стен, в которых они были сказаны. Несмотря на всё, что было, на все круги ада, через которые Марк, вероятно, прошёл за последние несколько часов, уголки его губ ползут вверх, и брюнет улыбается солнечному мальчику так ясно, словно хранил все свои оставшиеся силы только на это. В свете последних событий, от его тёплой улыбки у Донхёка теперь по-особому сводит сердце. Они оказываются так близко друг к другу, что губами он ощущает горячий выдох, который следует за этой улыбкой, ответившей ему громче и яснее чего-либо ещё. На периферии его здравомыслия стираются все границы и он понимает одно: Сейчас или никогда. Всё или ничего. Он подаётся вперёд, идёт ва-банк, ведомый неведомым порывом решимости и нужды в Марке, как в последней надежде на спасение всего сраного мира. На спасение его самого. Его тёплые, мягкие губы встречаются с чужими, слегка пересохшими и прохладными, создавая сильный физический контраст, смешивающийся воедино с напрочь слетевшими внутренними тормозами и противоречиями. В голове неописуемый рой мыслей и звенящая тишина одновременно, целая галактика и чёрная дыра. Он осознаёт, что почти не дышит. Его снова потряхивает то ли от нервов, то ли от холода, то ли от эмоций, но он понимает, что должен был. Дрожащими ладонями обвивает шею и целует медленно и неуверенно, не зная, чего стоит ожидать, но заявляя о себе, словно их губы сейчас — линия фронта, да только вот местность битвы ему неизвестна. Отрываться от таких сладких губ горько, но Донхёк делает это первым. Его щёки пылают, ему страшно открыть глаза и взглянуть, но он набирается смелости проморгаться и упереться взглядом в чужие тёмные, не понимая, какую из эмоций они выражают сейчас. — Марк, я... — первым разбивая их общую тишину и как бы извиняясь, шепчет он, на всякий случай начиная уже сейчас разгребать последствия. Не выдерживает и отворачивается в сторону, но не успевает он договорить, как ещё не согревшаяся ладонь решительно тянется к его подбородку и настойчиво притягивает обратно к себе. И вдруг за долю секунды, пока мир перед глазами плывет в движении, до парня доходит мимолётный импульс, даже не успевший обрести форму мысли в его голове — старший ни секунды ему не сопротивлялся. В лёгких перехватывает дыхание, отчего он непроизвольно громко и сдавленно вздыхает прямо в чужие губы, когда они с новой силой и решительностью накрывают его собственные, а руки уверенно подхватывают за спиной, прижимая ближе. Донхёк поддаётся движениям рук, и перекидывает колено через бёдра Марка, оказываясь теперь на нём и вжимаясь в старшего ещё сильнее, насколько вообще можно быть ближе. На этот раз на их поле боя не запятая, а точка, и Марк целует так, чтобы эта точка навсегда осталась гореть под веками младшего, выжигая её движением и натиском своих губ и языка. Не оставляет никаких сомнений. А младший теперь не боится, отдаётся ему полностью и берёт в ответ не стесняясь, как не стесняясь пьёшь воду после огромного марафона. Будто без этого не протянешь больше ни секунды. Донхёк не был готов, отчего ему стабильно не хватает воздуха, и он то и дело мажет мокрыми от их теперь уже общей слюны губами, куда придётся. Они дышат друг другом, ломая стены, которые сковывали их так давно, позволяя ощущениям захлестнуть их с головой. Ему так тепло и хорошо, что нервные клетки уже трещат и вибрируют от всего, что ему пришлось пережить за сегодня. Непроизвольно он улыбается в поцелуй от осознания, что сейчас действительно происходит, и что это никакой не сон, а самая настоящая реальность. Всё это здесь и сейчас. Марк, хоть уже и оторвавшись от слегка припухших, влажных алых губ, но не открывая глаз, улыбается ему в ответ. — Не могу поверить, что ты дождался момента, когда я почти заблудился в чужом рассудке, чтобы достать меня с того света и наконец решиться, — ухмыляется он, проводя рукой по мягким медовым копнам на донхёковом затылке. Даже после того, как оказывается на волосок от смерти, ухитряется шутить и быть оптимистом. Узнает своего Марка и ехидно выгибает бровь на этот выпад, сверкая озорными огоньками в глазах. — А кто-то, в свою очередь, мог бы и не дотягивать до последнего и сказать обо всем первым, — парирует он, тыкаясь носом в мягкую и уже согретую щеку. — И вообще, иди к чёрту, Марк. — Если что, я только что оттуда, — улыбается он в ответ. И тут Донхёка осеняет, что до всего этого у них была своя миссия. До абсурда простая для извлекателей задача — узнать местонахождение документов, которые оказались не в тех руках. Да только вот было ли такое задание вообще, если в итоге выяснилось, что на самом деле их просто хотел подставить кто-то извне. — Кстати говоря, — Донхёк слегка выпрямляется, откидываясь немного назад, слезает с чужих бёдер и также, как и Марк, садится к стене слева от него, облокачиваясь на неё спиной, — почему ты не просыпался? — Сначала всё шло по плану, — потирая лоб ладонью, начинает брюнет. — Я был на втором уровне в тот момент, когда тебя преждевременно выбросило с первого, и тогда я понял, что что-то не так. И что времени у меня немного, но всё же есть. Всё это дело с самого начала выглядело крайне плохо. Заказчики не скрывают своих лиц и не избегают любых контактов с теми, кто должен выполнить их работу. Я чувствовал первый выброс, но осознанно не позволил себе очнуться, потому что решил дойти до конца и узнать как можно больше. Донхёк внимательно слушает старшего, положив руки перед собой. Несмотря на то, что только что между ними было, ему жутко любопытно узнать, что происходило с Марком, пока сам он всеми силами пытался спасти его от угрозы пропасть в чужой голове. — Я понял, что наш объект напрямую связан с теми, кто нас в это втянул. Первый выброс перекинул меня на первый уровень, и я решил подыграть, что не замечаю ничего подозрительного в том, что вокруг меня резко менялись люди с лицами и без, у них были перекореженные конечности и прочее, — Марк жмурится, воскрешая в голове образы всего, что видел там, и устало потирает переносицу. — Почти сразу после первого устроенного мной выброса пришёл Джонни, — младший кладёт руку на колено старшего и начинает выводить круги по чёрной и всё ещё мокрой ткани брюк указательным пальцем. — Он сказал, что в электронной медкарте объекта не хватает двух файлов, но они остались в метаданных. Думаю, эти люди вытащили оттуда файлы о его психических расстройствах. Пытались замести следы. Марк слушает его с закрытыми глазами, принимая новую информацию и дополняя всё случившееся с его причинно-следственными связями до наиболее полной картины. И всё же старается абстрагироваться, не пускает чужие ужасы стать слишком материальными здесь, в реальности. — Тогда это многое объясняет. В итоге я оказался в комнате с одной единственной коробкой посреди неё. Я сам проектировал её, как план «Б». пространство, которое де-факто наполняется чем-то важным для объекта, но, скажем так, носящим сопутствующий характер, а не главный. Это должно было помочь, если бы мы с тобой там заплутали. Ну конечно. Марк не мог идти на дело, не вызывающее у него доверия, предварительно не подстраховавшись. Донхёк, поворачивает голову и с любопытством глядит на его профиль в упор. — Что там было? — затаив дыхание, спрашивает он. Брюнет усмехается одной из своих победных ухмылок, глубоко вздыхает и прислоняется головой к стене, глядя в потолок. — В ней были полные досье тех, кто нас туда отправил, Донхёк. Младший слегка опускает голову, его взгляд мечется, пока мозг собирает по кусочкам все части одного пазла. — Хочешь сказать, ты запомнил их и теперь мы знаем о них всё? Улыбка Марка расплывается ещё шире, и ему даже не нужно ничего подтверждать, потому что он знает, что Донхёк поймет всё сам. И он понимает, усмехаясь точно так же и откидываясь обратно к стене. Они оба смотрят в никуда и только лишь улыбаются своим собственным совпадающим мыслям: теперь нужно только сообщить всё верхушке, а уже там, стоит этим досье попасть в департамент разведки, дни этих людей можно будет посчитать по пальцам одной руки, и в самом лучшем для них раскладе счёт не перевалит за три. Вдруг Донхёк наконец ясно вспоминает о Джонни, который ждёт их наверху вместе с объектом. Наверняка он уже сообщил об окончании миссии, и теперь их ждут в штабе с подробным рапортом. Им столько всего придётся рассказать. А позже, в компании остальных извлекателей за бутылкой чего-нибудь крепкого и обжигающего горло — ещё больше. Поведать, что подобные парадоксальные сны даже под полным контролем извне — не выдумка и не байка, придуманная ради добавления остроты в их и без того далеко не серые будни. Эта «выдумка» едва ли не стоила Донхёку неотъемлемой части его жизни. Рыжие волнистые копны, умудряющиеся переливаться золотом в слабом желтоватом свете от одной единственной лампочки прямо над дверным проемом, покачиваются, сбрасывая со своих кончиков несколько капель-алмазиков от накопившейся от них воды, когда он устало поворачивается к Марку, закрывшему сейчас глаза. Дышит ровно, как будто бы спит, но младший знает: он ещё долго не сможет спокойно заснуть. Глядя сейчас на такой до ноющей боли в сердце знакомый профиль, на его слегка нервно подрагивающие ресницы и слыша стабильное «вдох—выдох—вдох», его до сих пор его не отпускает понимание, что этот день мог забрать Марка у него навсегда, прервать одну из двух судеб, что до какого-то момента шли бок о бок друг с другом. Но сегодня вселенная решила подарить ещё один шанс, превратив «ты и я» в «мы». Это их с Марком исход. Начало и конец. Завершение, ставшее исходной точкой на пересечении линий жизней. Возможно, их судьбы уже были накрепко переплетены вместе задолго до того, как они встретились. Все привыкли, что исход — это конец, к которому приводит совокупность и последовательность пришедших к своему завершению событий. Но что если рассматривать исход как лишь начало всего, что только произойдёт? Донхёк верит, что конец одного может стать истоком чего-то нового. Так начались «они». — Знаешь, Марк, — начинает он, ставя подбородок на плечо тому, кто стал его одним единственным верным исходом, — после такого в ад одного я тебя больше не пущу. Выше над его ухом так по-родному усмехается брюнет. Донхёку это теперь ещё дороже, чем было когда-либо ранее. Он поворачивает голову к нему, приближается губами к уху и тихо шепчет: — А я и в рай без тебя не захочу попасть. А затем поцелует снова, искренне и ненасытно, нуждаясь во всем существовании Донхёка, как в воздухе, которого ему так не хватало всё это время. Как будто захочет наверстать всё, что так долго сдерживалось внутренними пределами, сопротивлявшимися очевидному. У них ещё будет время раствориться друг в друге — вся оставшаяся жизнь, в которой их больше никто и никогда не сможет разделить. В их общем и непреклонном исходе. Пора возвращаться домой.