Ирисы

Requiem in D Minor, K. 626: VIII. Lacrimosa - Mozart Дорогой автомобиль остановился у высокого здания юридической конторы. Погода стояла по–настоящему зимней. Можно было даже сказать, что это была самая холодная зима за это десятилетие. В такой поздний час мало кого можно было видеть на улице, особенно в такой мороз. Из автомобиля вышел мужчина. Он аккуратно закрыл дверь новенького Lamborghini, уверенным, размеренным шагом направился к двери одной из самых знаменитых юридических фирм города. – Совсем отбитый. Ты посмотри, он в одной рубашке, – обратилась мимо проходящая девушка к своей подруге, показывая пальцем на незнакомца. –Тише ты, он же нас услышит, – осуждающе шикнула на нее подруга –Мы на другой стороне улицы, можешь расслабиться. Он должен иметь супергеройский слух, чтобы хоть что–то слышать. А он действительно его имел… Юноша не спеша поднялся на последний этаж, дойдя до нужной двери, он пару раз постучал, ведь его воспитание не позволяло войти без стука. Только услышав одобрительное: «Войдите», он разрешил себе войти. –Мистер Ван Арт, какая,… хм…, неожиданная встреча, – главный директор как всегда сидел за своим рабочим столом, будто заранее знал, что к нему едет важная персона. –Добрый вечер, Мистер Йельц. –Прошу присаживайтесь, - он кивнул на кресло напротив. –Благодарю, но это будет лишним, я совсем ненадолго. И, Мистер Йельц, давайте без официоза, называйте меня просто Виктор. –Ваше право, Виктор. Я всегда рад нашим клиентам, даже в такие… спонтанные встречи. –Не сомневаюсь, – тон Ван Арта был абсолютно спокойным. Холодный, ровный тембр внушал спокойствие и умиротворение. Он часто приезжал, чтобы переоформить знаменитые произведения искусства на свое имя, после чего в компании его шуточно называли «художником», либо же разбирался со своей собственной строительной фирмой, но было в нем что–то эдакое, что объяснить и понять было крайне тяжело простому человеку. Йельц уже много лет работал с ценителем искусства, буквально с первого дня работы здесь, а это уже был его 33 год работы. И чему он постоянно и удивлялся, так это тому, что за все эти 33 года Ван Арт совсем не изменился. Ни одной морщинки, ни одного признака старения. Все такой же молодой, как будто старость его обходит стороной. –Так с каким вопросом Вы решили ко мне обратиться? –С моральным, Мистер Йельц, с моральным. – Что Вы имеете в виду, Виктор? – юрист немного рассмеялся, ответ показался ему не просто смешным, а уморительным. С моральным? Неужто он под кайфом? –Знаете, я бы на Вашем месте не относился несерьезно к таким вещам. Особенно, когда это касается меня. Я очень не люблю, когда со мной шутят, – его голос стал приказным, даже устрашающим. Будто пантера вот–вот готовится атаковать свою жертву. – Особенно, такие глупцы. После этих слов лицо мужчины залилось багровой краской раздражения. «Что этот щенок себе позволяет» – промелькнуло у него в голове. –Мистер Йельц, поверьте мне, лучше сейчас держать язык за зубами, Вам же лучше. Ведь если бы не самолюбие, я бы не стал тратить свое время, я провел бы его с женой. Йельц резко посмотрел на руки парня. На безымянном пальце правой руки красовалось старинное обручальное кольцо. «Надо же, он решил жениться. Кто согласился жить с таким чудиком?» – подумал про себя юрист. – Так о чем это я? – вампир сделал вид, что он совсем забыл, зачем сюда приехал, для наглядности даже пальцем в воздухе покрутил. – Ах, да, о морали. Знаете, Шекспир в свое время писал, что дурак думает, что он умен, умный же знает, что глуп он. Думаю, не надо объяснять что к чему. – Я не понимаю к чему Вы клоните? – он играл на нервах юриста, как на рояле. – Обманывать бедную часть клиентов – так себе дело. Вы действительно думаете, что останетесь незамеченными? Мне очень жаль, Йельц, но цирк подошел к концу,– вампир подошел ближе, пристально смотря мужчине в глаза. В этот момент разум его резко затуманился, он не видел ничего кроме манящих карих глаз напротив. На периферии была мысль сбежать подальше от ненормального, забрать все награбленное и ехать из этого проклятого города, но не получается, будто тело окаменело. – Я не люблю, когда мне врут, особенно те, кто ничего собой не представляет. Ты оставил женщину с годовалым ребенком на улице, как думаешь, ты заслужил прощения? В этот момент в голове обманщика проскочил эпизод: один тип предложил ему кругленькую сумму за проигрыш в деле за дом. Он был адвокатом какой–то женщины, плохо помнил мелочи. Он специально не углублялся в это, все равно нужно было проиграть. Кажется, ее муж хотел отобрать ее дом после развода… –Нет, – на лице негодяя нарисовалась затуманенная улыбка. Будто его заставляют это говорить. –Так придумай же себе наказания сам. Пальцы резко метнулись к шее, а на глазах, полных ужаса, проскочили слезы. Но он точно знал, что не заслужил такой участи, но отчего–то его губы сами сказали заветное «нет». Животный страх смерти обуял его с головой. Тело не слушалось, превратившись в недвижимое бревно. Он сам вел себя на плаху, он сам был своим собственным палачом. –Не желаешь ничего сказать пред смертью? – Ван Арт не сводил глаз с перекошенной фиолетовой гримасы. Он не хотел делать представление и наслаждаться смертью грязного обманщика. Уже давно прошло время, когда он получал удовольствие от мести… –Я никогда не любил свою жену,– Йельц сам не понял, как вообще сказал это, но понял, что это была абсолютная правда. Он ненавидел свою жену. Она изрядно поправилась после рождения сына, и вообще он всегда думал, что она не достойна его. Поворот в сторону, мимолетный крик, мерзкий хруст. Это было идеальная месть – ни отпечатков, ни следов. Как ни в чем не бывало Ван Арт вышел на улицу, к тому времени снег уже прекратился. Way Down We Go - Kaleo О, отец, мы в правду получаем то, чего заслуживаем? Никогда не думал, что смогу быть судьей для кого–то, что за мной будет стоять сложный моральный выбор – лишать жизни или пощадить. Однако теперь я понимал одно – чтобы добиться справедливости никогда нельзя сомневаться в своих действиях. Любое сомнение – это заранее проигрышная игра. Он сполна заслужил свое наказание, хотя бы потому, что так же не пожалел ту женщину. Когда я ехал домой, время уже близилось к полуночи. На небо не было ни одного облака, ни одной звезды, лишь одинокий месяц – вечное светило прощальной ночи. Раньше я всегда сравнивал луну с собой – ей дана такая же вечность одиночества. Она повидала сотни прекрасных творцов, повидала их творения, их смерть, но также увидела рождение новых, не менее талантливых людей. Когда я вынуждал обратить меня, я совсем не понимал, что вместе с бессмертием получу и вечные поиски истины. Но так было раньше. Сейчас же все по–другому. Я посмотрел на обручальное кольцо. Холод и боль–плата за то, что однажды у меня появится она. У меня есть с кем скоротать свою бесконечность, есть та, ради которой хочется поскорее вернуться домой, ради которой и не жалко отдать свою жизнь. Мия, наверное, уже уснула. Мне было отчасти стыдно появляться перед ней. Последнее время по уши в делах: нужно было урегулировать новые правила в вампирском обществе, удостовериться, что все беспрекословно будут подчиняться им, убедиться, что больше не будет ни одного, кто захочет повторить ритуал, а если даже найдется, то уничтожить быстрее, чем ему взбредет это в голову. Я понимал, что дела отнимают слишком много сил и энергии. Но она всегда была рядом, будто бы идеально подобрала ключик к моему замку. Ее тепла хватало, чтобы сплавить ледяную стену, возвысившуюся за долгие годы существования. Этим Мия и отличалась от всех девушек, которые были когда–либо рядом со мной – она не боялась рисковать. И я понимал, что бы я ни делал – я никогда не смогу дать ей сполна то, что она заслужила. По дороге стоило заехать в цветочную лавку за свежими, ее любимыми – голландскими розами. Поставить перед ней, чтобы когда проснется, ее встретили этот приятный терпкий аромат. Мия сама была по уши в делах. Она писала диплом, совмещая с работой. Я абсолютно уверен, что ни один ее сокурсник не сможет похвастаться такой успеваемостью. Параллельно мы учили с ней китайский и французский, у нее довольно неплохо получалось. Мне было стыдно, что самую близкую и родную душу забрали постоянные хлопоты и работа. Ты всегда жертвуешь чем–то, чтобы улучшить что–то, пусть даже не по своей прихоти, а потому что так надо. Я даже не мог представить, как утром посмотрю ей в глаза, что вообще ей скажу. Первое правило любви – она всегда требует отдавать что–то. Так, чтобы человек не сомневался, что ты его действительно любишь. Так, что ты должен быть уверен, что он отдаст тебе столько же, если потребуется, даже больше. Все красивое невероятно сложно. Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжётся, как терновник До дома осталось километров 50, глаза предательски смыкаются от усталости. Один поворот, второй, третий, петляя по бесконечным шоссе – и я у порога дома. Скорее всего, она спит, поэтому я не хотел лишний раз шуметь. Машину в гараж, ключ в замочную скважину – многолетняя рутина, которая и помогает ощущать себя живым. Я думал, что она спит, пока не увидел, что в гостиной горит свет. Andare-Ludovico Einaudi Она сидела в своем любимом кресле, поджав ноги под себя. В одной руке она держала блокнот с записями, в другой – толстую книгу искусств. Она что–то с небывалым интересом вычитывала в книге и так же быстро выписывала в блокнот. Настолько была сосредоточена на этом, что не заметила, как я вошел. Будто бы все ее мысли были сконцентрированы только на одном – на ее работе. Ее горящие глаза бегали от одной страницы к другой. Тонкие изящные пальчики только и успевали переворачивать старые потертые страницы сборника. На нее было приятно смотреть в процессе: как напрягаются желваки на ее скулах, как она хмурит брови, образуя маленькую морщинку на переносице. Ей даже не мешали пару прядей, упавшие ей на лицо – настолько увлеклась. Если любой художник увидел бы ее такой, готов поклясться, она бы тут же стало чьей–то музой. Красота ее тела достойна кисти Сандро Боттичелли. Его Венера – ее бледня тень. Я решил подойти ближе. Оказывается, это было еще не все. Самое интересное было там, в глубине комнаты. На полу лежал холст, а вокруг него на полу красовались пятна от краски. Меня совсем не волновало, что они смоются с трудом – пол можно заменить. Меня волновало немного другое. Мне вполне знакомо то, что она пыталась изобразить. Ангел мой, если бы ты знала, как ты сейчас красива. – Привет, – она отложила свое занятие, заметив меня, облокотившегося об дверной косяк. – Я немного увлеклась,– она подарила мне свою самую красивую и светлую улыбку, – Боже, какая красота. Она поднялась со своего места, подошла ко мне. Нежно поцеловала в губы. Этот поцелуй однозначно лучшее, что произошло за этот день. Заправляю прядь ей за ухо, желая, как можно дольше не убирать рук с нежной кожи. Что может быть лучше, чем вернуться домой к любимому человеку? –Думаю, мне стоит найти вазу, – с этими словами, она убегает на кухню. – Я так долго тебя ждала, не хотела ложиться спать без тебя, – кричит с кухни Мия. У меня есть возможность вблизи посмотреть на то, чем она так усердно занималась. Фиолетовый, желтый, зеленый – вечный Ван Гог и его вечные «Ирисы». –Прости за пол, обещаю, что я все отмою. –Тебе стоило взять краску погуще, чтобы сделать мазок объемней, – Мия выгибает бровь, будто ее сильно удивило, что мне, грубо говоря, наплевать на пол. –У меня плохо получается рисовать. Но потом я увидела их и поняла, что хочу такие же у нас в комнате. Стоило попробовать. –Что ты выписывала? –Основные правила техники Ван Гога. Но это было зря, я не очень довольна результатом, – она обернулась сначала к картине, потом ко мне с какой–то грустью в глазах. – Спасибо за розы, они восхитительны. –Рим тоже строился не один день. –И все же. –Давай лучше попробуем разобраться, что ты делала не так. Рассматриваю то, что не так. В блокноте аккуратным почерком выписаны советы. –Видишь, здесь стоило взять краску немного помягче, чтобы мазок выглядел объемней, а здесь, наоборот, мастихином стоит сделать «волну». Девушка села рядом со мной на пол и с такой же серьезностью следила за моими действиями. Мне было не впервой заниматься этим, я видел работы Винсента вживую, поэтому у меня получилось немного лучше. Я стал рассказывать ей про технику, стиль, биографию знаменитого противоречивого художника. Рассказывал, скольких художников ему удалось вдохновить на новый стиль в искусстве. А Мия внимательно слушала. Двое взрослых, сидя на полу, учились вместе рисовать – звучит смешно. Я ни разу за свой век не видел, чтобы в человеке загорелась такое удовлетворение от того, что ему что–то объясняют. В этот миг есть только я и она, сидящие на полу в гостиной, рисующие фиолетовые ирисы. Это и меня успокоило. На миг я больше не Князь, я – ее муж, который обещал ей свое плечо и сердце. Будто бы все проблемы исчезли по щелчку ее пальцев. Мне показалось, что это был очень продуманный и хитрый шаг с ее стороны – успокоить меня таким неординарным способом. И она оказалось чертовски права. Девочка моя, если бы ты знала, что сейчас учу тебя совсем не я, сейчас ты – мой учитель. –Виктор, – она сжимает мою руку, поднося к своей щеке, – Я люблю тебя. –Я тоже, и ты даже не представляешь насколько. –Давай пойдем спать, на тебе лица нет, – Мия встает, ожидая того же от меня. –Ты иди, а мне надо сделать одно дело. Я приду через минут пять. Это спонтанная идея пришла ко мне за минуту. Пару телефонных звонков, и на утро «Ирисы» Ван Гога висели у нас в спальне.