Немурэ

Семья собралась в медицинском кеет. О том, что с Мадаи что-то произошло, узнали все старшие офицеры, а также родичи. Конечно же, узнал и Аома. После того, как влюбленный немурэ увидел своего любимого, бледного и беспомощного, лежащего в капсуле поддержания жизни, набросился на тех, кто мог знать, что с ним. — Вы! Вы оба! — зарычал Аома, повиснув на руках, удержавших его таяк. — Вы знаете что с ним! Что он для вас делал?! Саамиран, а также Малимель, в удивлении округлили глаза. — Из-за чего он в таком состоянии?! Богдан не стал защищаться, не стал опровергать его слова. Венму, как оскорбленный, даже кулак почесал о голову друга. Семья же смотрела на злоуста, который смотрел через стекло на капсулу. Саамиран, который знает больше, чем его наследница, мог лишь сглотнуть вязкую слюну. Ему было нельзя сейчас действовать и допрашивать Айдани. Мадаи делал что-то для него. Если это так, то к чему готовиться? Чего ожидать?! Аому удалось успокоить только медикаментами, и положить в соседней палате, согласно приказу Саамирана. Малимель, которая наревелась, также была отправлена спать. Равно как и все родичи. Глава, Богдан и Венму остались. Они присели на диваны, в комнате ожидания, некоторое время сохраняя молчание. Можно было услышать, как мысли вальяжно вышагивают по пустым коридорам, так тихо было в помещении. Спустя некоторое время Саамиран отмер и спросил: — Мадаи работал на тебя? — Нет. — Богдан качнул головой. — Мы работали вместе, но это дело целиком и полностью его. Я не вмешивался. — Ты знаешь все, что он делал? — Хм. Полагаю, что да. — Он не мог отрицать того, что видел всю жизнь родича, когда узнал, кто перед ним. — Что с ним случилось? — Я не знаю. Пока. — Богдан поднял взгляд, встретив жесткий взгляд родителя, и властный, что принадлежал главе Дома. Саамиран собирался допросить последыша, с пристрастием, если потребуется. — Детали вам знать нельзя. — Что? — Если Мадаи сочтет нужным, он расскажет сам. — Ты видел его состояние. — Этот тон, который вышел наружу, мог бы уничтожить одним лишь давлением, но только не прожжённого вояку. — Видел. Никто не говорит, что он не очнется. Ему просто нужно время, чтобы прийти в себя. — Айдани, не играй со мной, как тора. — Саамиран, который уже несколько раз пережил страх потери последыша, видел в каком состоянии был сам Богдан после взрыва горизонтального резака, здесь и сейчас мог потерять контроль над собой. — Я не играю. Уровень нашего доступа разнится. И тебе, как главе, это должно быть хорошо известно. И не дави на меня, я все равно ничего не скажу. Сам знаешь, бесполезно. Саамиран сверлил его взглядом еще долго, после чего прикрыл глаза, сдаваясь. — Я не выдержу, если он умрет. — Тихо прошептал родитель. Отвечать на эти слова не было нужды. Констатация факта, не более. Саамиран сильная личность, но уже один раз он видел своего последыша на пьедестале, уложенного в сфере усыпальницы. Второй раз будет ударом гораздо сильнее, чем первый. Он ведь уже знает, каково это, терять родного немурэ. В отличие от Богдана, Венму прекрасно понимал главу Кебеж. Поэтому и прижимал свой хвост к ноге супруга, ища подтверждение того, что рядом с ним именно он, а не игра воображения. *** — «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна…» — По берегу раздавался приятный мелодичный голос. Берег, плавный и заросший тростником, издали смотрелся волшебно. Особенно на фоне пестрых облаков, яркого голубого неба, и летящих вдаль треугольников птиц. — «Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери, грустим мы о Земле — она одна». — Голос шел со стороны тростника, наряду с чавкающим звуком шагов. Казалось, что тот, кто движется, скрытый зеленью и трубками тростника, не испытывает проблем с дыханием, но вот шаги явно не легкие. Казалось, что каждый шаг, это борьба со стихией. Вблизи камышовых зарослей произрастал смешанный лес. Часть хвоя, часть лиственница, а часть сюрреалистические завитушки. И все так гармонично смотрелось, что не закрадывалась даже малейшая мысль о том, что что-то не так.  — «А звезды, тем не менее, а звезды, тем не менее, чуть ближе, но все также холодны». — Голос приближался. Можно сказать, что это запись, если бы не одно большое но — перед каждой фразой делался глубокий вдох. И хотя сама строчка песни шла идеально по звуку, его высоте и, совпадая с нотами, понять, кто именно поет, становилось труднее. Может, так было записано, с вздохами? Но тогда, почему при каждом более громком чавкающем звуке, в такт мелодии, вздох становился все отчетливее? — «И, как в часы затмения, и, как в часы затмения, ждем света и земные видим сны». — Голос стал ближе. — Епрст! — звук падения, затем нечто вроде шлепка раскрытой ладони по воде, и на громкой ноте: — «И снится нам не рокот космодрома! — Вдох и на выдохе: — «Ни эта ледяная синева!» Есптудэймамувашужвзаногуууу! Айдани, я тебя кастрирую, мора-а-ально! — и данная реплика шла точно в ритм песни. — «А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава». — Маришка, ты это, давай без фанатизма! — раздался голос с берега. — «А мы летим орбитами», — в ответ прозвучал менее громкий голос, чем был на припеве, но злой, жалящий, словно уже моральную кастрацию проводят. — «Путями неизбитыми, прошив метеоритами простор». — Чавкающие звуки стали ближе к берегу, откуда донесся звук голоса того разумного, чье имя называлось. Но в разумности, притом, что зовущий был очень и очень зол, верилось уже с трудом. — «Оправдан риск и мужество, — эти слова заставили откликнувшегося призадуматься о сути бытия, — космическая музыка вплывает в деловой наш разговор». — Мариша, ну ты же сама это затеяла. — В голосе, наверное, разумного, проступили нотки сомнения о том, что эти слова, достигнут константы понимания.  — «В какой-то дымке матовой, Земля в иллюминаторе — вечерне-ранняя зоря». — Голос стал не просто ближе, но и обладатель оного приблизился к береговой линии. Шевелились черно-коричневые баллоны тростника, шуршала листва, чавкала вода под ногами. Уже был виден силуэт, не очень отличимый от картины береговой лини в целом. — «А сын грустит о матери, а сын грустит о матери, ждет сына мать, а сыновей — земля». — В голосе, поющем песню, для этого мира чуждую, слышались нотки радости. Но не из-за слов песни, а потому что источник звука близко, очень и очень близко. На берегу наметилось движение, но оно было медленным. Пантера, коей представлялась сейчас поющая фигура, нагнала жертву быстро. Очень и очень быстро. В мгновение ока, чистый и сухой немурэ рухнул на землю, придавленный не малым весом грязного и мокрого робота. В тот же момент, оседлав его со спины, четко сев на бедра, придавив одной ногой хвост, шаловливые ручки прошлись по бокам. Это движение породило тысячи мурашек, заставляя пленного взвыть от хохота. — «И снится нам не рокот космодрома», — одну руку Мариша подняла вверх, сжав кулак, и имитируя поднятие тяжести, а второй продолжала щекотать свою жертву. — «Не эта ледяная синева». — Ее голос раздавался на несколько километров из-за воды. — «А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава». На всю эту картину, которая разворачивалась на берегу, с гомерическим хохотом смотрели зрители. Среди них было полно родичей, друзья, а также предследы. Так сказать, они выбрались на пикник, да и игрушки кое-какие прихватили. Не так давно Айдани получил в подарок квадрокоптер. Вернее это он так назвал данный аппарат, который используется таяк. С его помощью на территориях лесополос в технических секторах, проводится обследование деревьев, в труднодоступных местах. Поиск паразитов, либо опасных объединений плесени, или каких насекомых, что могут переносить опасные инфекции. Выглядит он почти как тот самый пресловутый квадрокоптер, только мощнее, гораздо мощнее. В общем, ему такой подарил Венму, лишь единожды увидев, как у супруга загорелись азартом глаза. И вот, собравшись на семейный пикник, после некоторого времени отдыха, они начали дурачиться. В итоге, разыгравшись, Айдани предложил покататься на квадрокоптере, хватаясь за его тело. Все бы ничего, только игры зашли дальше, чем надо, и к ним присоединились таяк. Если Елизар вовсе не смог оторваться от земли, то вот Мариша и Умник — легко. Никто не учел, что после Умника, переносимая через болотистую часть озера Мариша, шлепнется вниз. Со стороны болотистой запруды метров четыреста, а со стороны лагеря, которым встало семейство Маише-Таиш, чистая вода. Вот Мариша и выбиралась оттуда, распевая одну из песен, которую иногда пел Богдан. — «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева». — Продолжая щекотать подопечного, Мариша имитировала меломана, что поднял руку, и в такт песни ею дергает. Но при этом идеально исполняла слова, с нот не сбивалась, словно это и не она, а записывающее устройство воспроизводит звук. — «А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава». Под ней дергался бедный и крайне ревнивый немурэ, уже со слезами на глазах хохочущий. Никто не хотел вмешиваться, ведь помощи ему не требовалось. Мариша, четко знающая границу, развлекала своего подопечного — напортачил, получи расплату. И то, что его вины тут нет, и ты сама полетела, не играет роли, ведь так поступила бы любая женщина, попавшаяся на крючок веселья. Поточить коготки о ту тушку, что смеялась над ней — дело святое! Допев песню, ловко откатившись вбок, похихикивая, осмотрела лукавыми глазами не поднимающегося Богдана. Он переводил дух. Даже вытирал проступившие слезы. Вокруг них похихикивала семья, а также супруг. Он-то глазами блестел, представляя кое-что неприличное. Присев рядом, потрепал по голове супруга. — Предатель! — рыкнул Богдан, не менее ловко заваливая любимку на землю, и пройдясь пальцами по ребрам. Его щекотка вызвала не менее интересный отклик.